Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, боюсь, что из предыдущего письма ты не поняла, какое впечатление на меня произвел твой ответ на мое письмо о прошлом. Мне было мало моего осознания смысла связи между первым и вторым браком. Твое понимание и оценка моего письма дали мне чувство большой полноты и завершенности моей личной жизни. Ты опять была на высоте. Я сейчас упомянул одно твое письмо, но я имею в виду оба, где ты пишешь о нас. Как хорошо, что опять наладилась наша переписка! И вот видишь — мне грустно по вечерам, когда нет твоего письма. Перечитываю старое. Такова наша жизнь в письмах.
Мною по временам овладевает ужасная тревога за вас, за вашу жизнь. Это самое тяжелое в моей здешней жизни.
Вчера получил твою дополнительную посылку. Присланный фартук и нарукавники очень-очень тронули меня, но заставили грустно улыбнуться: я уже не кладовщик, а истопник. Благодарю за все, за шоколад, конечно, благодарю в отдельности. Мандарины, а в предыдущей — яблоки несколько пострадали от мороза, но это нисколько не ослабило того наслаждения, с которым я их ел. Двумя мандаринами угостил соседей.
Сейчас принесли твое письмо № 15–16 от 14/XII. Мне именно сегодня особенно хотелось его получить. Эти дни особенно тоскую о доме. Сегодня мое настроение за день несколько посветлело, а вечером письмо! Переписка опять наладилась. Сперва — на твои вопросы. О ленинградской знакомой ты мне писала в октябре. Ты с ней беседовала, видимо, обо мне и Татьяне Николаевне. Она считала, что ты не могла найти счастье со мною, т. к. я никогда не перестану любить умершую жену. Я не догадался, о ком ты писала, если это близкий нам человек, мне бы хотелось, чтобы она знала, что в первой части она ошиблась, а во второй была права. Ты в полученном мною письме ссылаешься на беседу с ней как мне известную. О книгах я ничего тебе не смогу написать. Относительно денег — прошу больше не высылать. Мне достаточно того, что у меня есть. Я поступаю так, как советуешь мне ты, — т. е. съедаю быстро все самое привлекательное, а все нужное растягиваю до второй посылки, часто остается запас. Так, с последним шоколадом я прожил всего два вечера. Я сидел за столиком, читал Тургеневский сборник и наслаждался шоколадом. Когда-то я очень любил читать добрую книжку и есть шоколад. Такое сибаритство! Но людям надо прощать их слабости, если они не во вред другим.
А теперь о главном в твоем письме. О твоей гордости и вытекающей из нее скрытности. Мне кажется, что Татьяна Николаевна в отношении главного в ее жизни была еще более сдержанна, еще более замкнута. Но я знаю, что Ив. Мих. отлично понимал силу ее любви. Конечно же, он удивился бы, если бы узнал, что ты предполагаешь, что он в тебе воспринимает Марфу. И все же мне очень хотелось бы, чтобы ты ему при случае сказала или даже написала о нашем, что соединяет нас и как связалось мое прошлое с настоящим, написала бы о нашей жизни в письмах. Но не думай, что я тебя об этом прошу. Здесь все должно быть непосредственно. Если бы ты с ним так побеседовала, ты еще бы лучше почувствовала его необыкновенную душу. Желаю тебе успеха с твоим курсом лекций. Не мучься из‐за моей жизни здесь. Я все смогу перенести, лишь бы ты и дети были в своей прежней жизни. Целую еще и еще раз. Твой Коля.
