Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Милая моя Сонюшка, пишу тебе последний раз на нашей стройке. Завтра я здесь кончаю работу, что будет дальше — неизвестно. Я несколько нервничаю, но духом не падаю. Вчера была почта, но письма от тебя не было. Последнее от 28–29 ноября. Одно получил вчера от 10/XII. Неужели Новый год я встречу без привета от тебя?

В последнем твоем письме от 26/X (видишь, как запоздало) ты пишешь, что ходишь без зимнего пальто, что ты себя закалила. Меня это обеспокоило. Я тебе уже писал, что прошу тебя не так полагаться на свое здоровье.

Чем больше я живу с этими людьми, очищенными от шпаны, тем более я начинаю по-человечески разбираться в них и во многом прощать их недостатки. Мое положение среди них определилось. Я им чужой. Они со мной редко разговаривают. А между собой по вечерам охотно болтают о своем былом хозяйстве преимущественно. Но меня они не сторонятся. Часто обращаются с просьбой поделиться хлебом, супом и т. д. Иногда обращаются за каким-нибудь советом. Недавно наш кузнец получил от одной знакомой письмо с извещением, что жена ему изменила. А жена все время пишет нежные письма, и вместе с доносом пришло и письмо от жены, полное грусти и заботы. Кузнец в отчаянье читал мне письмо. Я ему не сказал, как обычно говорят: «эка, что, разве баб мало, сколько хошь этого добра». Я ему ничего не сказал в утешение, кроме того, что не следует так доверяться доносу, явно написанному по злобе. Сказал, чтобы он не оскорбил в своем очередном письме жену, а что утешать в таком горе, если это правда, нечем. А его боль я хорошо понимаю. Этот человек во сне улыбался. Итак, как видишь, меня не сторонятся. Не сразу установилось отношение ко мне: к интеллигенции подходят непросто. Нужен нам такт. Раз — еще летом — мы разгружали вагон кирпича. Пришел прораб и начал браниться, что неосторожно бросают кирпич, он разбивается. Я объяснил, что так бросают лишь битый, а цельный спускают по трапу. «Почему Вы, культурный человек, вообще не помогаете, не делаете замечаний товарищам». Я ему сразу не ответил. А потом подошел и сказал: «Т. прораб, я рядовой рабочий, но вместе с тем я интеллигент. Если я, не занимая никакой должности, буду давать указания товарищам, ко мне будут относиться как к лицу, старающемуся стать начальством — „ты там инженерствовал, а здесь ты как мы — знай свою кирку да помалкивай“. Я стараюсь иначе. То, что я слабый, болезненный, непривычный и пожилой, — это видят все, и то, что я стараюсь выполнять задания, тоже видят все. Я дисциплинирован — вот и все, чем я могу воздействовать на других». То, что я не стараюсь пролезть в бригадиры и десятники, — было оценено. Я ничем не хотел как интеллигент выделиться, за исключением того, что в быту я оставался вежлив и никогда не ругался. Мне будет жаль расстаться с колонной, где уже установились приличные отношения. Недавно я стоял в очереди к лекпому (у меня небольшие отеки лица). Из очереди вышел, чтобы посидеть после работы. Когда я вернулся, кое-кто заворчал. Но общий хор за меня заступился. И вот один, мне даже незнакомый, тихо сказал соседу: «Если бы все были такие, как этот, жить было бы можно».