Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
Что до Дантона, то его не было нужды искать взглядом. Его было очень хорошо слышно.
- Я сознательно бросаю вызов моим обвинителям и предлагаю им померяться со мной! Пусть они предстанут здесь, и я их погружу в небытие, откуда им никогда не следовало выходить!
“О чем он говорит?” - возникла у меня беспомощная мысль. Толпа возмущенно загудела.
- Дантон, - председатель суда говорил устало и размеренно, как с ребенком, - вам не удастся убедить судей в вашей невиновности непристойными выходками в адрес ваших обвинителей. Не забывайте, что они пользуются народным уважением и не сделали ничего, что могло бы лишить их этой чести.
Он кривил душой: судя по тому, какие выкрики доносились из бурлящей толпы, меньше всего можно было сказать, что обвинители Дантона пользуются ее уважением. Люди напирали друг на друга изо всех сил, но штыки солдат неизменно останавливали их. Я вспомнила, что на суде над Маратом солдат не было. Что ж, Робеспьер достаточно умен, чтобы учиться на чужих ошибках.
- Я защищаюсь, а не клевещу! - горячо возразил Дантон. - Я должен разоблачить перед вами…
Ему не дали договорить - председатель его оборвал:
- Говорите только по существу дела. Вы сейчас не в том положении, чтобы обвинять людей, облеченных общественным доверием.
Дантон замолчал, шумно дыша от переполнявшей его ярости. Думаю, он чувствовал, насколько безнадежно его положение, но это не могло его сломить, напротив, лишь подкрепляло его силу. Но это не меняло главного: он мог сорвать голос, мог вывернуться наизнанку, но все, что бы он ни говорил, ударилось бы в непрошибаемую стену. Может, судьи оценили бы по достоинству его аргументы, если бы были настроены хотя бы выслушать их.
- Не эмигрировали ли бы 17 июля 1789 года? - председатель сверился с какой-то бумажкой и продолжил допрос. - Не уезжали ли вы в Англию?
- Как и мои родственники, по делам коммерции, - спокойно ответил Дантон. - Это преступление? Во Франции в то время господствовал деспотизм, и я поклялся вернуться, когда станет возможно воцариться свободе.
Председатель со скептическим видом кашлянул.
- Марат, чьим покровителем вы себя именуете, так не поступал в те дни, когда надо было закладывать фундамент свободы…
Я не выдержала. Я думала, что смогу вынести еще очень многое, но знакомое имя в устах этой бездушной твари, покорного инструмента для вырезания живых людей, подействовало на меня сродни красной тряпке на быка. Пользуясь тем, что зал, слушая допрос, притих, я рванулась вперед.
- Заткнитесь!
Председатель издал сдавленный звук, будто у него на шее затянули петлю, и повернул голову в мою сторону. То же самое сделали и гвардейцы, и обвиняемые, и окружавшая меня чернь. Один Демулен не смотрел на меня - он спрятал лицо в ладонях и сидел неподвижно, от всего отрешившись.
- Заткнитесь! - повторила я, прорываясь в первый ряд. - Вы не знали Марата! Не смейте использовать его для своих грязных…
Я сделала еще шаг вперед, и тут в грудь мне уперлось острие штыка. Лицо гвардейца, державшего ружье, было столь же холодным и бесстрастным, как угрожавшая мне сталь. Но меня, как часто случается в такие моменты, нельзя было остановить.
- Давай! - рявкнула я, сжимая кулаки; страха я не чувствовала, как не чувствует в первые несколько секунд боли человек, которому только что отрубили руку. - Ну, стреляй, чего ждешь?
- Выведите ее из зала! - приказал председатель. Дантон посмотрел на него с изумлением, будто столкнулся с умственно отсталым, неожиданно опровергнувшим закон всемирного тяготения. Я даже дернуться не успела - меня схватили под обе руки и поволокли прочь. Наверное, стоило напоследок выкрикнуть еще что-нибудь, но слова у меня кончились, остался только отчаянный и бессмысленный вопль человека, на глазах у которого, пользуясь его беспомощностью, убивают людей. Я даже не сопротивлялась особо, позволила вытащить себя на улицу и даже не вскрикнула, когда меня легким толчком опрокинули на сырую, грязную мостовую.
- Чтоб я тебя тут больше не видел, - пригрозил мужик, который меня выпроваживал, и скрылся. Борясь с охватившей тело дрожью, я поднялась и схватилась за забор, как за опору. Только теперь, когда схлынула волна безнадежного азарта, я в полной мере ощутила страх. Что со мной только что произошло? Разве это была я или кто-то другой в моем теле? Может, я тоже начинаю сходить с ума?
Ответов на эти вопросы у меня не было, и мне пришлось отринуть их от себя, а то в голове становилось совсем мутно от ужаса. Пошатываясь и спотыкаясь о каждый камень, я поплелась в сторону реки. У меня не было ни одной мысли, ни одного даже самого слабого и невероятного плана, зато белое, как снег, лицо Камиля, на котором приближающаяся пустота оставила уже свой неясный, но красноречивый след, отпечаталась в мозгу, как придавленное типографским станком. Думать о чем-то другом я не могла; думать о том, что он скоро умрет, было невыносимым.
Я вышла к Сене и тяжело оперлась на перила моста, не чувствуя в себе сил идти дальше. Боль меня утомила; снова хотелось уснуть и больше не просыпаться. Иногда у меня мелькала блеклая мысль, что я хочу домой, но для того, чтобы вспомнить дом, мне пришлось бы приложить усилия, и я бросила эту затею. Может, и не было у меня никогда дома, я всю свою жизнь прожила здесь, а все остальное, что бродит в моем мозгу и посещает меня во снах - лишь бред, попытка измученного сознания сбежать от терзающей его реальности. Возможно, я более сумасшедшая, чем все остальные здесь, вместе взятые.
“Разве что Робеспьер может составить мне конкуренцию”, - подумала я, ухватившись взглядом за сереющее на другом берегу здание Консьержери. День выдался пасмурным, и оно выглядело еще более мрачным, чем обычно; казалось, это его стены поглотили без остатка весь солнечный свет. Я вспомнила, сколько раз навещала тюрьму, по своей воле или нет, и подавила усмешку. Меня с ним точно связывает какая-то карма, не иначе. И чувствовалась мне, что скоро мне придется оказаться там еще раз, но выйти уже через другую дверь.
Я вздрогнула, будто кто-то, подошедший сзади, коротко коснулся моего плеча. Я знала, как его зовут, я слышала его голос, дающий последний, наверное, в его жизни совет. Раньше я бы не подумала ни за что, что готова буду ему последовать, но сейчас слишком много встало вверх дном.
План созрел у меня так быстро, что оставалось только удивиться, как я раньше до этого не додумывалась.
Увидев меня на пороге, Люсиль посмотрела на меня так, будто я - ангел, несущий благую весть. Доведенная до крайности, она готова была довериться кому угодно, и мне на секунду стало стыдно за свою неуверенность.
- Ты была там? Ты это видела? - напряженно спросила она, усаживая меня в гостиной. Я кивнула.
- Да.
Она будто только этого слова и ждала: опустилась на стул и снова затряслась в припадке судорожных рыданий.
- Я знала, я знала… - бормотала она, глотая слезы, - им даже слова не дадут сказать!
- Не дадут, - подтвердила я. - Если только мы не вмешаемся.
Люсиль медленно подняла на меня взгляд.
- Что ты имеешь в виду?
- Там, откуда я приехала, - начала я, собравшись с духом, - такие проблемы решают одним способом.
- Каким?
Я понизила голос, хотя кто, казалось бы, мог услышать нас в опустевшем доме:
- Деньги. Мы подкупим сторожей тюрьмы, чтобы они вывели арестованных. И сбежим.
Люсиль промокнула палатком влажное лицо и обреченным полушепотом ответила:
- Сколько же они захотят? У меня никогда столько не будет…
- Зато у меня есть, - отрезала я и эффектным жестом бросила на стол сумку, некогда принадлежавшую покойному Бриссо.
Все оказалось удивительно просто - по словам Люсиль, окрыленной появившейся надеждой, мой старый знакомый Луи из Консьержери вцепился в предложенные фунты не хуже бойцового пса и пообещал, что выведет троих арестованных (после мучительных размышлений я решила, что третьим будет Фабр, но никому не пожелаю испытать того, что испытала я, называя имя и понимая, что прочие остаются в тюрьме на верную смерть) ровно в полночь в ночь на четвертое апреля. Мы с Люсиль уговорились встретиться без пятнадцати минут до назначенного Луи времени на острове Сите и, крепко обнявшись на прощание, разошлись по домам.