Кастелау [litres][Kastelau]

Довольно долго мы смотрели в глаза друг другу – я и Тициана Адам с экрана. Потом – хотя на современных монтажных столах такого обычно не происходит – я вдруг испугался, что остановленная пленка, этот драгоценный целлулоид, перегревшись в свете лампы, еще, чего доброго, загорится. И запустил фильм дальше.

Картина была сделана очень неплохо, и я вполне могу понять, почему Курт Прагер клюнул на такую наживку. Разумеется, его готовность поверить в легенду, которую ему столь услужливо подсунули, объясняется и особой атмосферой тех первых послевоенных месяцев. А еще заветной мечтой, какая тайно согревает душу всякого, даже самого прожженного голливудского продюсера: открыть новую звезду и оказаться причастным к ее будущим успехам. Кстати, в данном случае, после превращения Вальтера Арнольда в Эрни Уолтона, эта мечта даже сбылась.

Полагаю, очевидные технические несовершенства, в первую очередь зашумленная, с прыгающей громкостью, звуковая дорожка, ничуть его не насторожили. Напротив, только укрепили его доверие. Ведь эти отчаянные люди уверяли его, что снимали всё подпольно, что этот фильм – подрывной акт, направленный против преступных властей. Кстати, если бы в Третьем рейхе кто-то и в самом деле отважился снимать фильм подобным образом, это и впрямь было бы геройством.

Снимать кино – значит лгать.

«Песнь свободы» оказалась весьма убедительной ложью, как раз такой, какую любят в Голливуде: молодой офицер осознает, что его истинный враг – это изуверский режим, отправивший его на несправедливую войну, и решает, рискуя жизнью, начать с ним борьбу, а в конце фильма совершает действенный акт этой борьбы, застрелив полевого жандарма, который пытается загнать его обратно на передовую.

Застрелив живого человека.

Когда в кадре появился Вернер Вагенкнехт, я остановил фильм еще раз. Я и по телевизору стараюсь не смотреть на экран, когда показывают репортажи из района боевых действий или хотя бы о дорожно-транспортном происшествии. Другое дело кино – там я невозмутимо смотрю на любые, самые кровавые ужасы. Потому что знаю: все эти изувеченные, обугленные, бездыханные и полуживые жертвы, едва прозвучала команда «Стоп!», преспокойно поднялись на ноги и отправились к бутафорам смывать с себя искусственную кровь. Если только это и вправду были живые люди, а не компьютерные фантомы.

Но здесь я знал: Вернера Вагенкнехта сейчас убьют. И это будет не постановочная, а самая настоящая смерть.

Я представлял его моложе. Может, просто потому, что во влюбленном человеке нам всегда грезится что-то юношеское. Очень худой, с угловатыми движениями. Мундир полевого жандарма был ему явно велик, но, может, я потому только это заметил, что Тити мне об этом рассказала. Лицо я лишь смутно мог разглядеть, ведь всю сцену – поскольку единственной незасвеченной бабины ни на какие изыски уже не хватало – снимали, по необходимости, с одной точки. По этой же причине задуманное начало эпизода, когда Бодо и фельдфебель Буфф появляются в кадре, распевая песню, пришлось опустить, как и заключительную фразу и уход героев. С помощью современной камеры продолжить движение вместе со снимаемым объектом вообще не проблема, но возможности быстрой смены фокуса у тогдашних объективов еще не было. Вот почему весь эпизод короче, чем в сценарии, и начинается прямо с появления полевого жандарма.