Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

Особенная удача в партии Эболи ждала Ларису Никитину. Только что удачно спев Амнерис, певица плавно переучивала Эболи на русский язык (она приготовила Эболи в Италии, где стажировалась в «Ла Скала»). Когда прошёл премьерный спектакль и нужно было давать второй и третий, стало ясно, что Архипова их петь не будет, а тут ещё заболели Авдеева и Леонова — и спектакль надо было отменять. Нашли Никитину, порепетировали с ней один день, и артистка прочно вошла в партию Эболи.

Большую неприятность принёс театру драматический тенор Николай Тимофеевич Гресь, в самом начале сезона перешедший в Краснознамённый ансамбль песни и пляски Советской армии. Свой уход он объяснял тем, что ему уже много лет (43!) и он может не доработать до пенсии, а в ансамбле, куда его брали на сверхсрочную службу (он бывший мичман Черноморского флота), до пенсии ему оставалось около пяти лет. Кроме того, сильное впечатление на него произвело недавнее увольнение из труппы Валентины Петровой и Галины Белоусовой-Шевченко. Хотя тех и пристроили в театре (Петрову — старшим инспектором оперы, а Белоусову — в хор), Гресь всё твердил, что и его вот так же прогонят. Но я думаю, что в истории с Гресем немалую роль сыграло и то, что в театр пришли сильные молодые тенора, которые в ближайшее время всё равно обогнали бы его. Вернулся из Италии Владимир Петров, из Краснознамённого ансамбля поступил Георгий Андрющенко, расцветал совсем юный выпускник Гнесинки Евгений Райков, в хорошей форме был Лаптев, да и 50-летний Ивановский ещё звучал. Был ещё и Филипп Пархоменко, который не использовал возможностей, предоставляемых ему театром. После ухода Греся фактически был снят с репертуара «Садко», поскольку второй Садко — Георгий Шульпин не удовлетворял по качеству исполнения. Стали готовить Владимира Петрова, а для страховки — Николая Захарова и Пархоменко.

Большой переделке (по сравнению с вариантом, ранее записанным на Радио) подвергся «Октябрь» Мурадели. Новые дополнения В. Винникова к либретто умершего В. Луговского при деятельном участии режиссёра И. Туманова способствовали созданию хорошего спектакля. В составе за время подготовки спектакля изменений почти не произошло, не считая отхода от партии Масальского 3. Анджапаридзе.

Осенью 1963 года продолжал нарастать разлад в высших эшелонах театра между Чулаки и Светлановым. Это двоевластие мешало работе, и был поставлен вопрос о ликвидации института «главных» в Большом театре. Этому было посвящено не одно заседание дирекции и парткома. Дирекция была за ликвидацию главных, Светланов тоже говорил, что он не считает себя вправе делать указания Мелик-Пашаеву и Хайкину (хотя он всё же делал записи в книгах дежурств о спектаклях, на которых присутствовал). Покровский был освобождён от обязанностей главного режиссёра, а новый ещё не был назначен. Вадим Фёдорович Рындин и Александр Васильевич Рыбнов оставались главными художником и хормейстером — это была производственная необходимость. Дело кончилось тем, что Министерство культуры не поддержало этих «нововведений» и оставило всё по-прежнему. Отношения внутри театра настолько испортились, что когда почётные звания народных артистов РСФСР в 1964 году получила супружеская чета — Авдеева и Светланов, то на банкет, организованный в ресторане «Прага», не были приглашены Чулаки и Анастасьев; так получилось, что и я не был (меня искали, но не нашли — я был в «Серебряном бору»). Под конец сезона оба — и Чулаки, и Светланов — официально заявляли, что больше не могут работать вместе, но им было приказано «терпеть» до окончания обменных гастролей Большого театра и «Ла Скала».