В пору скошенных трав

Егор услышал вдали плач. Но не понял, в чем дело…

Виктор упавшим голосом сказал, что молодая женщина заплакала, прислонилась к косяку — и в голос, а та, что постарше, обняла ее и тоже…

Сидели согнувшиеся, притихшие, и кляча, будто поняв их, плелась без понуканий.

Плач этот, возносившийся в небо, тоска и боль его были много раз слышаны, но невыносимы, как впервые. Всплыли вдруг голоса ночных плачей, встававших над селом с начала войны, причитания вдов, получивших похоронки… Все перекликнулось сейчас с одиноким пронзительным звуком, повисшим в жарком поднебесье. Ни голод, ни бомбежка, ни холод, ни усталость — ничто из испытанного не могло сравниться со скорбными рыданиями, обращенными в пространство, брошенными с крыльца в небо. Ничего более страшного Егор не представлял, даже собственная смерть, казалось, не была бы страшнее.

Они долго ехали молча, деревня скрылась за ржаным полем, и голоса истаяли, только жаворонок остался…

И крутой спуск к реке.

Там, вдали, у самого уреза воды, завиднелся дымок и шалаш, а потом поднялись из трав головы и плечи рыбаков. Их шестеро, все глубокие старики. Ветер поигрывал белыми бородами и волосами, пузырил выцветшие рубахи на сохлых плечах. Прямо и торжественно сидели они за трапезой. Перед ними на щитке от бакена — горка вареной рыбы, курившейся парком. Они медленно брали рыбин и неторопливо разбирали до косточек.

На Виктора и Егора старики обратили не больше внимания, чем на речных птиц, подлетевших к столу. Молча продолжали они трапезу и глядели вдаль. Лишь на приветствие слегка склонили головы.

После такого приема — подумалось Егору — можно, ничего не спрашивая, поворачивать назад… Но Виктор, ничуть не смутившись, направился к самому представительному старику, безошибочно угадав в нем бригадира, степенно представился, подождал, наблюдая за впечатлением (отец Виктора был не последней спицей в районной колеснице — это он придумал поездку, дал лошадь и согласовал все с колхозным начальством), не торопясь достал бумагу с отцовской подписью и протянул.

Бригадир не сразу ее взял — прежде подобрал с широкой ладони головку плотвы, разгрыз, обсосал, выплюнул кости, обтер пальцы о портки и лишь тогда принял бумагу. Держа записку вверх ногами, поднес к глазам, внимательно осмотрел, чтоб затем неторопливо сообщить, что забыл очки дома, и попросил Виктора прочитать вслух.

Рыбаки оставили еду и внимательно слушали.

— Та-ак, — протянул бригадир. — Покажь, где роспись? Эта? Ну, ну… — Покачал головой, задумался и твердо вынес решение: — Рыбы тебе не дам.

— Как же так! — с подчеркнутым недоумением, несколько даже театрально воскликнул Виктор. — Просьба такого ответственного лица… Для выпускного вечера… Все согласовано…

Бригадир медленно поправил бороду.

— Лица-то лица… А отколь мне знать, что это его роспись? Может, ты сам… — Ослабил ремешок, почесал грудь и примирительно добавил: — Я его не против. Пущай сам приедет да распорядится. У нас продукция оборонная. Мы рыбу лавим, солим, в бочки печатаем и на пароходе — в самую Рязань. Вон куда! А ты хошь, чтоб тебе так разом — пожалуйте. Пущай сам приедет, мы лично отпустим, он распишется, чтоб для отчетности… — провел рукой по бороде. — А тебе не дам. И не проси.