Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

– Так что стряслось-то? – повторил Алеша, косясь на луну, чтоб прикинуть время. Воевода с Гордеем обещали Лукьяна не отпускать, но как бы кого из домочадцев не принесло.

– Кабы мы сами знали! – доможил утер ладонью слезящиеся глазки. – О прошлом годе под зиму хозяйка за околицу пошла да с курчонком вернулась.

– Рябым? – подался вперед китежанин. – А мышь странная следом не прибегала, не видел?

– Не, не видал. Про мыша Пушка, котяру нашего, спросить бы, только сбежал он, шкура драная. А кура не рябая была, а черная да писклявая. Я-то к птице касательства не имею, дурные больно – ни мозгов, ни понятия. Нет, про лису, если примечу поблизости, Волчику, дружочку моему, скажу, а так мое дело сторона!

– Где эта пискля? В курятнике?

– То-то и дело, что нет. Хозяйка поначалу в курятник запустила, только хозяин в тот же вечер зачем-то в избу забрал. С тех пор и пошло у нас все наперекосяк. – Косматая, покрытая длинной пепельной шерстью лапка ухватила плошку. И то верно, беду не заешь, но запить можно.

– Хозяин с хозяйкой с того времени не в ладах?

– Ну не вовсе с того. Тогда снег еще не выпал, а разлаялись они, уже бело вокруг было.

Дворовой прихлебывал мед и жаловался, Алеша лихорадочно соображал, подкидывая бедолаге новые и новые вопросы. Загадочного черного цыпленка, который мог стать причиной Лукьяновой дури, на дворе больше ни разу не видели. Хозяйка плакала сперва в одиночку, потом с дочерьми. Кобель Волчок слез не лил, но ходил смурным, на дом рычал и подниматься на крыльцо избегал. Кот же подло и трусливо сбежал, но поскольку мыши тоже пропали, о нем только домовой и жалел. Нашел, о ком!

Ушел, впрочем, не только кот. Старая Ежиха, мать Лукьяна, как яблони отцвели, собрала узелок и подалась к младшему сыну аж за Кметь-реку. С тех пор и родня, и соседи сюда носу не кажут, а к лету захворал Лохмуша Нечаевич, домовой. Он и прежде покряхтывал, а тут облез, болячками покрылся, едва ноги таскает. Прошло еще пару месяцев, и хворь из избы на двор перекинулась, всем плохо стало, только банник с овинником держатся, зато злятся и упрямятся. Не хотят таким хозяевам служить, а куда деваться? Доможил не девка, своей волей дом не сменит, куда попал, там и сиди. Еще немного потерпят – а потом злобствовать начнут.

Как злодействуют банник с овинником, Алеша хорошо знал – рассказы об их зверствах студили кровь даже у Охотников.

– Вот ведь дела, – искренне посочувствовал богатырь. – Мне бы с Лохмушей Нечаевичем поговорить. Может, он больше твоего приметил?

– В дом не пойду, – отрезал дворовой, залпом допивая свою плошку. – Да и не покажется он тебе. Говорю же, облез, все волосья повыпадали, стыдно ему, без шерсти-то!

– А в избе-то с хворым домовым как?

С избой пока управлялись люди, семья-то большая, работящая. Потом, конечно, все потихоньку валиться начнет, но пока ничего, держатся. Женских рук хватает, а не хватает, за дело Ежович берется.

– Хозяин, как с хозяйкой рассорился, сам у печи возится. Яичницу жарит, – в голосе дворового прорезались сразу мечтательность и возмущение. – С маслом.