Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

На другой день, 28 июля, мы отправились в Горный Студень, где и началось долгое скучное сидение без дела, почти целый месяц до 26 августа. Я тем более изнывал от скуки и безделия, что мое воображение слишком было разгорячено переправой через Дунай, занятием Шипки и моей последней, богатой сильными ощущениями, командировкой в Хаинкиой, а тут, как на грех, на Шипке пошли достопамятные августовские дни[460], когда, засевшие на ее утесистых вершинах, наши орлы доблестно отбивались от бешеных атак закаленных в черногорских битвах сулеймановых таборов[461].

Во время моего пребывания в Горном Студене произошли два случая, о которых я не вправе умолчать, так как первый из них имеет важное историческое значение, наглядно свидетельствуя о той предательски-двуличной роли, которую, по своему обыкновению, сыграла в отношении нас в прошлую кампанию разлагающаяся Австрия. Однажды — это случилось во время моего дежурства — только что мы встали из-за обеденного стола, как главнокомандующий потребовал меня в свою палатку и, вручив распечатанную, но сложенную телеграмму, приказал отвезти ее к государю императору. При этом его высочество до такой степени был спокоен и отдал приказание таким обыкновенным тоном, что мне и в голову не приходило, чтобы эта телеграмма заключала в себе что-нибудь особенно важное. Сев на коня, я отправился к государю. Квартира его величества находилась почти против палатки главнокомандующего, надобно было только перебраться через крутую балку. Я отдал коня вестовому и поручил камердинеру доложить о себе. Возвратившись, камердинер открыл дверь, сообщив мне, что его величество просит войти. Я очутился в небольшой, устланной ковром комнате. У единственного окна, как раз против двери, стоял занимавший в ширину три четверти комнаты большой письменный стол, за которым спиной к дверям сидел государь в очках и занят был бумагами. Когда я вошел, государь повернулся ко мне, видимо, утомленный письменной работой.