Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Стало быть, полковник, от противозаконной деятельности вы отвратились, потому что вас о том попросила жена? — бесстрастно уточнил Левашов и продолжал, обращаясь к остальным: — Изволите видеть, господа, каких революционеров рождает нынешнее время!

Тут заулыбались все за столом. Артамон смекнул, что выставил себя дураком, и мысленно выругал Левашова. Его добродушие показалось отвратительнее чернышевской грубости.

— Завтра получите ваши показания в письменном виде, — буркнул Чернышев. — Извольте прочесть внимательно. Ступайте!

Через несколько минут Артамон вошел в свой четвертый нумер. Диковинный допрос оставил его в растрепанных чувствах. Если его призвали только для того, чтобы он лично подтвердил писанное в Могилеве, к чему такая таинственность? Если хотели посмеяться, то… какое свинство! А если дело серьезное, отчего не спрашивали ни о чем важном? Ах да… Сергей, Матвей и Бестужев, быть может, еще на свободе. Но Пестель арестован или застрелился. Трубецкой… а что может сказать о нем Трубецкой? Летом они виделись только раз, в Киеве, и центром внимания был Грибоедов, а вовсе не он, Артамон. В конце концов, и тут можно списать всё на дружеские чувства. Немудрено после долгой разлуки сболтнуть на радостях лишнее. Если постараться, можно представить киевский разговор легкомысленной болтовней, и тогда ему не повредит, что бы ни сказал Трубецкой. «Пили шампанское… ну да. Скажу, что был хмелен и не упомнил ни слова. Веринька, милая, добрая Веринька, не оставляй меня! Я поступил дурно, разочаровал тебя, это верно, но не казни меня теперь, когда я в беде и несчастлив…»

Когда принесли ему в запечатанном пакете показания, Артамон перечитал их, вздохнул на строчке «…утверждает, что слова жены произвели должное на него действие» и поставил внизу подпись — «полковник Муравьев».

Катишь действительно прислала белья, чаю, кое-какие мелочи и Библию. Артамон от скуки принялся читать с самого начала, хотя от чтения в сумерках ломило глаза. Днем ни свечи́, ни лампы не давали, полагая, видимо, что достаточно света из замазанного окна; вечером приносили светильник с конопляным маслом. На просьбу передать табаку или других каких-нибудь книг арестанту ответили отказом.

«Дражайшая сестра и друг мой, я в горчайшем несчастии, но в скорби моей утешает меня Бог. Боже всемогущий, Ты, который читает в сердцах человеческих, видишь мое раскаяние. Если жена моя, сей ангел, удержавший меня от преступления, с тобою, скажи ей быть покойну и надеяться на Бога и на монарха нашего. Я чувствую горькое, но полезное испытание… Не проклинай меня, молю. Я не умышленный преступник. Скажи обо мне добрейшему Егору Францевичу.

P.S. Друг мой и ангел Веринька! Здесь ли ты? Если бы мог тебя увидеть, какую отраду такая минута принесла бы сердцу моему. Будем вместе молиться, и Всевышний внушит монарху нашему чувство сострадания к несчастному семейству, не у первых нас отрет слезы… Прижимаю мысленно тебя к сердцу моему, да даст Всевышний тебе силы и крепость. Верно, жизнью готов купить твое и несчастных детей наших счастие. Боже Вседержитель, соедини меня, Господи, с тобою. Мысль, что я могу содеяться твоим убийцей, терзает меня».