Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Он упал на колени, не успев даже опомниться. «Объясниться сейчас, или будет поздно! Он, по крайности, смягчится…»

— Sire, je demande Votre pardon pour notre échauffourée dont la cause réside dans notre volonté, d’ailleurs meprise, d’agir pour le bien de la societe…

— De quelle societe, Северного ou Южного? Levez-vous, j’ai eu assez de votre comedie.

— Pardonnez-nous…45

Николай перебил по-русски:

— Встань и не паясничай. Нашкодил, а теперь плачешься? Да еще благо общества приплел! С каких это пор убийцы беспокоятся о благе общества? Встань, встань… я хочу тебе в глаза посмотреть.

Артамон неуклюже поднялся. Чтоб взглянуть в лицо императору, пришлось запрокинуть голову. Он не выдержал взгляда — и почувствовал, что начинает дрожать, точно его без верхнего платья выставили на мороз. Некстати вспомнилось: Николай Павлович с юности считал, что в его взгляде есть нечто особенное, какой-то магнетизм. «Глупо, Боже, как глупо вышло. Совсем ни к чему было это актерство — бросаться на колени. Он всегда гордился тем, что разговаривал с нижестоящими как с равными, не требуя угодничества…» Артамон тщетно пытался угадать, разозлил он Николая своей выходкой или, наоборот, умилостивил. Тот продолжал говорить — мерно и презрительно:

— До сих пор ты утверждал, что кругом невинен, и некоторые здесь даже имели глупость тебе сочувствовать. Однако теперь мне твердо известно, что твои заверения — гнусная ложь. Ты, самое малое, дважды предлагал себя в качестве исполнителя для покушения на моего брата. Это правда?

«Господи, кто выдал? Сергей? Матвей? Мишель? Если сказано „приезжал в Васильков к Сергею“, а не „приезжал ко мне“, значит, не Сергей… Боже мой, Боже мой!»

Артамон представил, что он, провинившийся мальчик, стоит перед рассерженным отцом. «Так и буду молчать. Ведь не ударит же он меня, в конце концов».

— Я не…

— Меня не интересует, что ты «не»! — крикнул Николай. — Я, кажется, задал предельно ясный вопрос и жду прямого ответа. Не опускай глаза, не опускай, ты не корнет какой-нибудь. Смотреть в глаза! Да или нет?

Крик, как ни странно, подействовал отрезвляюще. Прежняя мысль о том, чтобы просить, виниться, объяснять, отступила вдруг далеко-далеко; дальнейшие слова оправданий, которые он так старательно подбирал, теперь вызывали только стыд и смущение. «Может быть, раньше, до всего, еще можно было, а теперь поздно. Значит, молчать. Господи, как нелепо. Но что же делать?» Сказать «нет», после того как его открыто уличили, не повертывался язык. Сказать «да», и вышла бы ужасная глупость — как будто полковник Муравьев, отрицая всякую свою причастность к тайным обществам, признавал тем не менее, что непонятно кому и зачем предлагал посягнуть на государя императора.