Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Ты верхом? Господа, он же околеет в дороге. Артамон Захарыч… Артамон! да ты меня слышишь?

Кто-то потряс его за плечо.

— Я в кибитку приказал снести шубу и полсть из саней, ноги прикрыть.

Артамон поблагодарил беззвучно, одними губами, снова уставился на листок. «Еду в Петербург» или «Везут в Петербург»? Дурак был, что не простился с Верой… или не стоило? Ведь она всё понимала, всё… Рядом с ним возникла полная стопка, и он выпил водку, как воду, совершенно не почувствовав. Сквозь холодный туман вдруг донеслось незнакомым голосом: «Муравьев!» — и лишь тогда в голове прояснело.

— Вы меня? — спросил он у жандармского поручика, поднимая взгляд от записки.

— Да-с, — нахально ответил тот.

— Послушайте, любезный, — Артамон положил на стол обе руки, с усилием расправил пальцы, которые точно судорогой скрючило. — Я для вас высокоблагородие, в крайнем случае — господин полковник. А ежели вы еще раз кликнете меня, как своего денщика, я вашей головой, милостивый государь, прошибу вон ту стенку.

— Не посмеете!

Артамон медленно, по-медвежьи, поднялся. Обыкновенно этот прием действовал на зарвавшуюся молодежь безотказно. Даже разбалованный вседозволенностью Мишель Бестужев однажды запнулся, вынужденный взглянуть на господина полковника изрядно снизу вверх.

— Хотите пари держать?

Поручик отчаянно покраснел.

— Извините-с. Однако о ваших угрозах буду вынужден по приезде доложить куда следует.

— Докладывайте куда хотите, хоть в сенат, хоть в синод, только дайте письмо дописать.

Он оборвал строчку про Петербург и, словно не сознавая, что от того письмо сделалось еще страшнее, дописал: «Мой ангел, будь спокойна, надейся на Господа, который по своей доброте не оставляет невинных. Береги себя ради детей, а я буду жить только ради тебя». Потом, чувствуя вновь мучительное отупение, встал, застегнул плащ, поднял сырой воротник. Кто-то поднес ему вторую рюмку — Артамон и ее выпил, словно не заметив, под неодобрительным взглядом Черкасова. А потом шагнул с крыльца в ледяные сумерки.