Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Докудовский с брезгливой жалостью смотрел на дюжего гусарского полковника, который тщетно старался сдержать слезы…

— Если вы невиновны, вам нечего бояться, — произнес он.

— Я не боюсь, вовсе не боюсь, — быстро заговорил Артамон. — Я не преступник, я ничего не…

Он не договорил, махнул рукой и отвернулся.

Петербург надвинулся неожиданно быстро, через три ночи — восьмого января. Сменилась дорога под полозьями; мимо стенок, незримые, с шуршанием скользили чужие сани и экипажи, которые фельдъегерский возок оставлял позади. Ямщик несколько раз прокричал странным, словно придавленным голосом: «Брргись! Брргись!» Возок остановился. Черкасов, почти не спавший в дороге, а потому бледный и злой, потянул Артамона за рукав:

— Выходите, ваше высокоблагородие, приехали. Да шагайте поживей, не велено задерживаться.

Артамон вышел и, несмотря на запрет, остановился, чтобы хоть немного отдышаться после душных недр возка, распрямить спину. Привезли его на кавалергардскую гауптвахту. По крайней мере, знакомое место и не сразу в крепость… Артамон воспрянул духом: ему показалось, что это хороший знак. Содержание на гауптвахте, на которой ему в юности довелось посидеть дважды, мало походило на настоящий арест. Его провели в узкую заднюю комнату, разделенную пополам ширмой, на которой накинуто было одеяло. За ширмой слышалось чье-то тяжелое дыхание во сне. По другую сторону стоял клеенчатый диван. Черкасов, указав арестованному его место, произнес:

— Вот, ваше высокоблагородие… будьте покуда здесь. За перегородку убедительно прошу не заглядывать и ни с кем не заговаривать. Если что понадобится, караульный принесет.

Артамон спросил табаку, потом — чтобы проверить пределы своей свободы — бумаги и письменный прибор. Принесли то и другое. Он сел писать — и задумался. Куда адресовать письмо? В Любар? Вера Алексеевна уже наверняка выехала; Артамон не сомневался, что жена последовала за ним, как только получила записку из Бердичева. Вернее всего было бы написать Канкриным — если бы Вера и не остановилась у них, то наверняка заехала бы узнать новости. Но тогда следовало непременно приложить записку для Катишь и Егора Францевича.

У Артамона перо само выпало из пальцев. Что он мог написать сестре и зятю, чтобы не повредить ни себе, ни им? «Худо выйдет, ежели узнают во дворце, что Канкрину пишет арестант, взятый по высочайшему повелению». Об его аресте сестра с мужем уже знали наверняка — значит, нужно было каяться, просить прощения, умолять, чтоб из жалости к нему родственники приняли Веру Алексеевну или хотя бы согласились передать ей весточку… Решив отложить писание писем до той поры, когда явится бóльшая определенность, Артамон сунул под голову свернутый плащ и улегся спать.