Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

Микеланджело Антониони, знаменитый итальянский кинорежиссер, пришел послушать нас во время записи «L.A. Woman». Он искал музыку для «Zabriskie Point» (Забриски Пойнт), фильма про Америку 60-х.

Кино у него вышло дрянное, как потом оказалось. Но в тот момент мы были под впечатлением от «Blow-Up» (Фотоувеличение), его первого англоязычного фильма. Мы его обожали. В «Blow-Up» Антониони использовал музыку Yardbirds, очень хипповый поступок по тем временам. Короче, Джим написал текст, думая о возможном фильме, и мы, готовясь к визиту мэтра, репетировали так, что задницы были в мыле. Мэтр держался чопорно. Возможно, из-за языкового барьера, возможно, ему просто не понравилась наша музыка.

Песня, которую мы сочинили для Антониони, называлась “L’America”. Джим попытался объяснить название: «Апостроф после L — это сокращение от Латинская Америка… или Центральная Америка… или Мексика, в таком смысле. Все, что к югу от границы».

Во время его монолога, помнится, я думал о том, какой все же Джим офигенный чувак. Господи, я восхищался его умом. Как ему удавалось постоянно выдавать такие оригинальные вещи? Он по-прежнему казался преисполненным творческой энергией, даже тогда, находясь на нисходящей спирали, с его запоями.

Робби начал песню для Антониони, медленно вытягивая ноту и все накручивая и накручивая звук на своей гитаре, пока мы еще не вступили в тему. Он играл слишком громко, особенно для человека, непривычного к рок-н-роллу. Несообразно моменту. Робби любил рискнуть. Он мог себе это позволить, имея «под собой» такую надежную опору, как клавиши Рея. Благодаря им Робби с легкостью парил на верхах со своими замечательными и нетривиальными гитарными соло, не слишком заботясь тем, совпадает ли его уровень (громкости) со звучанием ансамбля. Но в тот момент мне захотелось постучать ему по лбу и заорать: «Алло!» Через пять минут он, как истый музыкант и добрый малый, простил бы меня за столь резкий поступок. Мне было ясно, что когда мы с Реем вступим с нашими партиями, голос Джима потонет в грохоте инструментов. Что и получилось — начав на излишней громкости, мы уже не могли остановиться. Слишком непрофессионально. Я вспотел от досады, чувствуя, что мы теряем внимание Антониони. Он явно испытывал еще больший дискомфорт, чем когда вошел к нам.