В пору скошенных трав
- Автор: Димчевский Николай Владимирович
- Год: 1990
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- ISBN: 5-265-01097-1
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «В пору скошенных трав». Краткое содержание книги:
Главный герой повести «Дед» — пожилой сельский фельдшер. Это поистине мастер на все руки — он и плотник, и столяр, и пасечник, и человек сложной и трагической судьбы, прекрасный специалист в своем лекарском деле.
Повесть «Только не забудь» — о войне, о последних ее двух годах. Тяжелая тыловая жизнь показана глазами юноши-школьника, так и не сумевшего вырваться на фронт, куда он, как и многие его сверстники, стремился.
На развилке они распрощались.
Вот и первые избы села… Бесприютно стоят среди огородов. На грядках — ворошки летошней ботвы.
За зиму спилили почти все деревья, сожгли слеги прясел, растормошили плетни — и не верится, что тут были сады. Лишь вдали за речкой рогатились еще ветлы, тронутые весенним пухом.
Никакая усталость не могла перемочь радостного и тоскливого чувства свидания с родным селом…
Первый раз мама привезла сюда Егора, когда ему не исполнилось и трех недель, и с тех пор они каждый год жили тут подолгу, с весны до осени, и село стало родным. Отсюда, с высокого берега, оно виделось целиком, узнавались дальние избы, дорога, стежка через луг. Одинокие дымки уже синели над крышами.
Пересек Базарную площадь с единственным в селе двухэтажным домом и разбитым керосиновым фонарем на столбе. Вышел на свою улицу, и сразу вспомнилось былое, зачеркнутое войной.
Вот крылечко Толи Фомина… Собирались тут по вечерам. Он где-то теперь на Дальнем Востоке… Вросшая в землю избушка Коли Попова… На Четвертом Украинском фронте… Каменный дом Вити Романова… Тоже на фронте, но неизвестно где… Потом Коля Карманов… Прислал письмо из-под Ленинграда… Вася Кудряшов… Танкист… Где-то на юге… Никого из поулошных друзей не осталось.
Перепрыгивая колесники да лужи, подошел к дедову дому. Как почернел он, присел к земле, нахохлился… Лишь тополь у крыльца еще шире заветвился… И скворцы уже начали свой пересвист и верещанье…
Подгнила ступенька… С двери совсем облезла краска; латунная ручка позеленела, едва держится на ржавых гвоздях.
Постучал, подождал и, перегнувшись через городьбу палисадника, стукнул в раму окна, за которым спали старики.
В пыльном стекле прорисовалась ладонь и борода. Дед что-то сказал бабушке, закашлялся, закряхтел. Скрипнула дверь в сенях, стукнула задвижка.
— Э-э-э… Да никак соко́л приехал!
Прижался колючей бородой к щеке.
Крепко пахло пчелой, медом, еще чем-то вкусным и забытым, и узнавались голоса половиц, по которым шли.
В рассветной мути посреди кухни стоит бабушка. Повязанное платочком, круглое лицо ее морщится, губы дрожат, она беззвучно плачет и прижимает внука к мягкой груди. Егор узнает единственный далекий запах бабушки, медово-молочный, мятный, он оттуда, из детства.
— Ну, мать, вот и соко́л приехал, — весело говорит дед и берет Егора за плечо. — Покажись-ка на свету, как ты выглядываешь?
Выставив бородку, дед снизу вверх глядит на Егора.
— Похудал… Совсем тощой… А високой-то, мать, погляди, как вырос — прямо с дядю Петра…
Егору почудилось — дед проваливается куда-то вниз и изба поворачивается… Зная уже это свое состояние, он с усилием шагнул к лавке и сел… Дед, кажется, ничего не заметил. Первый раз за всю дорогу такое… Хорошо, что дома…
— Мать, собирай-ка нам чего-нибудь… Надо малого кормить.
Отдышавшись, Егор снял плащ и присел к окну около стола, где всегда было его место. Навалившаяся слабость не давала шевельнуться. Откинулся к стене и смутно видел стариков, суетившихся у печки. Голода он не чувствовал — верней, голод был так велик, что заполнял его целиком, и поэтому есть не хотелось.
Он уснул сидя. Крепко уснул. Дед разбудил его, и Егор с удивлением обнаружил, что полулежит на подоконнике и лавке. Красные лучи пронизали кухню, играют в пару яичницы и слепяще ломаются в самоваре.
Увидев яичницу, Егор взял подвернувшуюся под руку ложку и стал быстро черпать со сковородки, пока не съел до конца.
Бабушка поставила перед ним чашку жидкой пшенной каши — кондёра, любимой дедом и потому навсегда прозванной «дедовой кашей»; и Егор, не выпуская ложки из рук, тотчас принялся за кашу, вычерпал до конца, попросил еще…
Бабушка взяла чашку и собралась накладывать, но дед ее удержал:
— Погоди, мать, не объелся бы малой-то… Больно уж слабой да тощой… Погоди, пущай немножко отойдет… — И наклонился к Егору как к маленькому: — Ты, соко́л, вот что: попей чайку да иди спать. От еды пока воздержись… Еда не убежит…
Егор не спорил. От съеденного и усталости так разморило — впору лечь на лавку и уснуть.
Смутно вспомнилось: двоюродный брат, когда вывезли из блокадного Ленинграда, объелся и умер… Егор понимал, что сам не из блокады и не так голодал… Но слова деда и это воспоминание убедили: пока есть не надо…
Выпил большую чашку чая, заваренного на мяте, — и совсем осовел.
На карачках — не мог распрямить ног, — как сидел, так на согнутых и поковылял из кухни в горницу, за занавеску к кровати…