Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653

Предложения Брусселя были приняты минимальным большинством голосов, 73 против 70. Парламент показал готовность к сопротивлению, но итоги голосования все же подавали правительству надежду на возможность переговоров.

Присутствовавший на этом заседании д'Ормессон записал в дневнике: «Я никогда не видел такой горячности… Люди лгали, лишь бы возмутить спокойствие; говорили, будто бы уже в Сен-Дени вошли войска с целью помешать провозу съестных припасов… Это привело меня к выводу, что общественное благо отныне стало лишь предлогом для сведения личных счетов»[572].

Характерно, что Лебуэндр, с восторгом внимавший речам старших коллег, когда они говорили о том, как бы облегчить положение народа, к требованию отставки Мазарини отнесся очень критически; постановление 22 сентября он считает роковой ошибкой: оно так встревожило кардинала, что он решился на войну с Парижем, тогда как против него активно выступала лишь небольшая группа парламентариев, а парламент в целом «достаточно ясно показал, что не считает уместным предъявлять претензии (de s'attacher) к первому министру»[573].

Конечно, это суждение было наивным: как мы видели, Мазарини разработал план усмирения Парижа сразу же после Дней Баррикад, и те из парламентариев, кто почуяли в нем врага, могли не жаловаться на свою интуицию. Но верно и то, что персонификация конфликта означала его переход в качественно новую фазу: впервые парламент предъявил претензии на контроль за составом правительства. Лозунг «Долой Мазарини!» мог привлечь на сторону оппозиции многих недовольных министром аристократов и генералов. Сдобренный националистическими мотивами, он вполне мог иметь успех в массе парижского населения. Однако сам по себе этот лозунг, в отличие от антиналоговой программы, не мог сплотить вокруг Парижского парламента широкие слои всего французского общества — в этом вскоре предстояло убедиться.

А между тем в Париже 23 сентября ажиотажные закупки продовольствия достигли небывалого размаха. Этому способствовало и то, что стало известно: накануне из Пале-Рояля был вывезен еще остававшийся там из-за болезни младший брат короля, так что в столице не осталось никого из членов королевской семьи. На Главном рынке весь хлеб был раскуплен уже утром, произошли первые погромы домов скупщиков. Свидетельствует священник Жан де Тулуз: 23 сентября «каждый начал запасаться кто хлебом, кто зерном. Особенно спешили с этим злонамеренные купцы, и был взломан дом на площади Мобер и другие дома, ибо их хозяева слишком жадно приобретали хлеб. И когда иезуиты закупили зерно на Гревской площади и хотели его увезти, их зерно тоже разграбили»[574].

Увидев, что одних намеков на возможные угрозы оказалось недостаточно, чтобы напугать парламент (а решиться на большее правительство тогда не могло: процесс заключения Вестфальского мира вступил в завершающую стадию, и никак нельзя было упустить эту возможность), двор решил пойти на переговоры. Уже вечером 23-го королева вызвала к себе депутацию Парижской ратуши, заверяла в своей благосклонности к парижанам, которые-де сооружали августовские баррикады из самых добрых побуждений, и опровергала все тревожные слухи. Настроения при дворе (приведем оценку ситуации, данную Талоном)[575] были далеки от уверенности: опасались, что стойкость парламента вызовет восстание, которое могло бы стать примером для других городов.