Обретение надежды

Промелькнули Ратомка, Крыжовка, Зеленое — дачные, грибные и ягодные места. Не доезжая Заславля, Сухоруков круто свернул вправо, к Радошковичам. Ниночка смотрела на его сведенные плечи, туго обтянутые темно-серым пиджаком, на стриженый затылок, резко очерченный жестким воротом белой рубашки, и ей хотелось провести по этому затылку пальцами. Желание было таким сильным, что она закурила, чтобы чем-то занять руки.

«Боже мой, — беззвучно шептала она, давясь горьким дымом, — хоть бы они были живы, эти люди, хоть бы они были живы. Подумать только, такая большая земля, столько народу, как муравьев в муравейнике, и вдруг получается, что вся твоя жизнь, все твое будущее зависит от того, живы железнодорожник Старцев и доярка Цыбулько или уже умерли. Вся твоя жизнь… И даже если ты своими руками кинешь ее им под ноги, ты ничего не сможешь изменить. Ты уже сделал все, что мог, теперь тебе только остается гнать машину и надеяться. Нет, нет, что-то тут не так. Ну, а если бы не это золото? Даже не золото, а проклятый штампик, поставивший его вне закона?.. Мы бы тоже летели, сломя голову, к черту на кулички, чтобы узнать, живы эти люди или нет? Мы бы тоже молили в душе бога, черта, дьявола, чтобы они были живы: господи, сделай так, чтобы они были живы! Чтоб они жили долго-долго, десять тысяч лет! Нет. В том-то весь ужас, что нет. Мы уже забыли этих людей, их имена, адреса, хотя всего чуть больше месяца прошло, как Старцев выписался. Мы забыли их, нам нет до них дела. Чужие слезы в чужие моря текут. Мы сделали все, что могли, и больше нам до них не было никакого дела. Если бы не этот штампик… Удалось бы мне провести сегодняшний вечер с Андреем? Неужели у него нет любовницы? Почти пять лет без жены… Чертушки! Кто она? Наверно, не из наших, уж это бы я знала. Наши его не интересуют. И я тоже. Чужая, ненужная. От сердца до сердца — дальше, чем от Минска до Магадана, туда хоть самолетом долететь можно… Так ждала этой субботы. Может, удалось бы уговорить его съездить в грибы. Вместо того, чтобы бегать за Машенькой из регистратуры, я сделала бы прическу, надела брюки, свитер… Я сказала бы ему, что больше не могу. Нет, не сказала бы. И, может, мы бы никуда не поехали. Он это умеет: «Занят, Ниночка, ей-богу, занят». Ну и ладно. Все равно я бы сделала прическу. И позвонила. Кому? Да уж придумала бы. Не киснуть же в такой вечер дома. И он что-то придумал бы. И Заикин. А вместо этого мы летим к людям, чья жизнь внезапно сцепилась с нашей. Ни любви, ни сострадания — только страх. Нас гонит страх, господи, только страх! А где взять на всех любви и сострадания? Десятки больных, не успел узнать, привыкнуть, разглядеть — следующий! Боже, сделай так, чтобы они были живы. И, если я не уйду из онкологии, если я выдержу все это, я совсем иными глазами буду смотреть на моих больных. Я буду помнить их фамилии, адреса, я буду часами сидеть возле их постелей… где взять любви и сострадания, чтобы хватило на всех…»