Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь

Три сердца готовы были разорваться, пока длилось это немного длинное, вежливое и скромное объяснение, но каждое из сердец разрывалось по-своему. Сердце тети Анны от раздумья: что случится, если произойдет то, во что они все верили вначале и теперь потеряли веру? Что будет, если бы она и впрямь могла даже сегодня вечером пойти сказать всем своим родственникам, даже тем насмешникам, родичам со стороны мужа, которые ей вовсе не друзья, а только делают вид, что друзья, а за спиной подсмеиваются, да, если бы она могла пойти сказать и всем знакомым, которые немало насмехались и потешались над ней, что это все-таки правда, что все-таки будут венчание и лавры, что в ее власти позволить или отказать, попадут ли они или не попадут в церковь, где Ирма будет стоять перед алтарем, а бог и воинство господне будут глядеть сверху, потому как господин Всетаки лично просил у нее, тети Анны, руки ее племянницы фрейлейн Ирмы — на вечное супружество и любовь, как того требуют добрые христианские обычаи.

Такое творилось с сердцем тети Анны. С ее же дочерью Лонни, которая работала на конфетной фабрике и приходила оттуда каждый вечер, принося сладкие запахи, было немножко иначе. У нее сердце разрывалось при мысли, какой же черт тянул ее болтать без конца и по-дурацки о влюбленности Ирмы — болтать дома и всюду, так что уже полгорода знает: ее двоюродная сестра Ирма безумно влюблена в господина Всетаки, у которого она была служанкой и от которого несколько дней назад сбежала, потому что господин Всетаки поцеловал ее в губы. Но если об этом знало полгорода, не мог ли это узнать и сам господин Всетаки, узнать из-за ее дурацкого длинного языка, что Ирма в него безумно влюблена? А ежели господин Всетаки или подобный ему мужчина узнает, что молодая и глупая девушка влюблена в него по уши, он уж и не сможет поступить иначе, как прийти и отыскать эту девушку. Так что если это падет на голову Лонни — Ирма выйдет замуж за господина Всетаки, — пусть она винит только себя: она околдовала господина Всетаки, как пить дать околдовала. Труднее всего было положение Ирмы, сидевшей за столом в другой комнате. Она обхватила голову обеими руками, когда же господин Всетаки принялся излагать свое предложение, Ирма попыталась закрыть уши руками. Но как бы крепко Ирма ни стискивала уши, оставалась щелочка где-нибудь между пальцами, через которую слова господина Всетаки проникали в уши. Ирме даже казалось, что чем сильнее она зажимала уши, тем отчетливее слышала, что говорилось в соседней комнате. К тому же она слышала не только произносимые слова, но и тишину, которая окружала их, очень напряженную тишину, и от этого росло напряжение в ней самой, сосало под ложечкой, наполняло все тело какой-то болью, будто слова господина Всетаки были большими-большими, и она жадно глотала их, а сама от этого раздувалась — и вот-вот лопнут и порвутся на ней все пояса и одежды, все ленты и застежки. Поэтому, когда она услышала под конец слова «моей женой», ей больше ничего не хотелось слышать, она охотно вскочила бы, сбросила с себя все свои тряпки, чтобы избавить тело от распирающей боли, а если бы и это не помогло, она бросилась бы в чем мать родила на пол и билась бы от муки, как рыба об лед. И если бы господин Всетаки захотел дотронуться до нее, она отбивалась бы руками и ногами, даже кусалась бы — только отпугнуть его. А если бы господин Всетаки захотел уйти, Ирма вскочила бы с пола, догнала его и бросилась бы ему на шею, закрыла бы его глаза рукой, правой рукой правый глаз и левой — левый, чтобы он не видел, что Ирма голая из-за большой, распирающей ее боли.