Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь

— Ведь это я же наколдовала своими разговорами, чтобы он пришел сюда, — твердила Лонни.

— Да уж, ты наколдовала, чтобы пришел, — согласилась и мать Лонни.

Дело же было очень простое и можно, пожалуй, сказать — естественное, как бывает со многими невероятными вещами. Был пасмурный вечер поздней осенью, и рано стемнело. Лонни как раз вернулась с фабрики и раздумывала — пойти ли куда-нибудь или остаться с матерью и Ирмой, которая читала за столом.

— Что я сижу с вами дома, — рассуждала Лонни, — вы обе как истуканы, и даже когда вы хотите говорить, вам не о чем говорить. Никуда вы не ходите, ничего не видите и не слышите.

— Где уж нам соваться со своим разговором, — ответила ей мать, — ты все равно о своем талдычишь, у тебя свое на уме.

— А вот и есть свое, — сказала Лонни, — ведь когда девушка только и делает, что читает, то вернись домой хоть в полночь, только и подумаешь, что она влюблена и ждет.

И едва Лонни произнесла «влюблена и ждет», как в наружную дверь вдруг постучали, потом все были уверены, что постучали именно вдруг, ведь все странные вещи происходят всегда вдруг. Тетя Анна, которая была в передней комнате, открыла дверь, а Лонни встала в дверном проеме между комнатами — подглядеть из-за занавески, кто пришел. Но она ничего не увидела, — никто не вошел, кто-то стоял снаружи. Там стоял кто-то странный, большой и страшный, — это Лонни сразу почувствовала сердцем, как она позднее говорила всем, кто только хотел ее слушать, — ибо все манеры тети Анны вдруг изменились до неузнаваемости, когда она, поперхнувшись, сказала:

— Ах, фрейлейн Ирма Вайну? Да, конечно, она живет у нас, я ее тетя. Может, господин будет так любезен и зайдет. Мы живем, правда, просто, но…

Лонни не утерпела, не стала дожидаться, когда гость после таких длинных упрашиваний и извинений войдет в комнату, и горячо зашептала Ирме, не отрывая глаз от наружной двери, так что слова, которые она шептала, там были слышны лучше, чем Ирме, сидевшей за спиной Лонни у стола.

— Ирма, Ирма! Тебя спрашивают! Кто-то там за дверью, мать приглашает войти! Быстро, Ирма! — шептала Лонни, обратив лицо к наружной двери.

Но не успела Ирма посмотреть, кто ее спрашивает, как человек вошел и снял котелок с головы. Лонни заметила сразу, что у вошедшего был на голове котелок. К тому же она увидела человека раньше, чем Ирма, гораздо раньше, — она твердила это потом, — и поэтому успела пристально оглядеть его — во что одет, обут, и все-то было шикарное, все, все, все. И сам он был тоже… Сразу видно, что… Да, сразу видно…

— Ирма! Ирмочка! — взволнованно позвала тетя и хотела было пройти в заднюю комнату. Но этого не понадобилось, Ирма сама вышла и стала рядом с Лонни в проеме двери, и застыла, будто вот сейчас должна была провалиться сквозь пол в подземелье, оставив после себя только тонкий синий дымок, пахнущий клевером. Бедная девушка не знала сама, покраснела она или побелела, она чувствовала только, что по всему телу ее бегут какие-то странные волны, какие-то электрические токи. Другие же, особенно Лонни, уверяли позднее, что у Ирмы сначала было мертвенно-бледное лицо, прямо как у покойницы, даже нос заострился и стал красивей. Губы были как бумага и лоб как мрамор, а глаза будто пятна застывшего жира. Потом она вся вдруг покраснела, вернее — порозовела, едва вошедший господин, увидев ее, поклонился — вежливо, с шиком. А потом белое и розовое стало перемежаться — и с такой быстротой, что у всех зарябило в глазах, голова пошла кругом, никто не знал, что делать и как быть, — не знали ни господин, ни тетя, ни Лонни, а Ирма и подавно, она в эту минуту пребывала в каком-то ином мире. Так вспоминала позднее это событие Лонни, вспоминала, что произошло с другими. Что же касается ее самой, все было необъяснимо, неописуемо, непонятно, как сон.