Вологодские заговорщики

— Получай свою утопленницу, — сказал Митьке Чекмай. — Ульянушка, сердце мое, дай рушник! Да воды в рукомой долей.

Немного погодя он уже сделался похож на себя — косицу расплел, муку с усов и бороды стряхнул и остатки смыл и стер рушником.

— Ну, здравствуй, сношенька, — поприветствовал Иван Андреич. — Каково тебе жилось-поживалось без моих внучек? Что глядишь? Внучок мой, а твой сыночек, тут поблизости, к знакомцу в гости пошел, скоро будет.

Настасья забилась в угол. Ей было страшно. Из угла ее извлекла Ульянушка и усадила за стол. Чекмай сел напротив. Глеб, работавший в своем углу, навострил ухо — ему было любопытно. Митька, резавший из липы свои фигурки, отложил работу. Ульянушка села с шитьем поближе к Глебу, чтобы на шитье падал свет из слюдяного окошка. Деревнин тоже сел за стол. Он уже совсем опомнился после плаванья по рекам и смотрел на невестку весьма неодобрительно — понимал: без присмотра она что-то натворила.

— Рассказывай все, что знаешь, об Анисимове и его дворе! — приказал Чекмай.

— Да что я знаю? Я при Ефимье состояла, в комнатных женщинах жила. Мы света божьего не видели, так нас всех стерегли.

— Всех ли? — не поверила Ульянушка.

— Ну, мовницу Парашку не так стерегли — а может, и с ней, когда на реку белье несла стирать и полоскать, кого-то из дворни посылали. Почем я знаю… Бахарку на зиму он нанял — и той ходу со двора не было. В церковь Божию пойти — так стражи при Ефимье, как при царице, только что суконными запонами ее от чужого взора не прикрывают. Однажды дозволил ей прокатиться в колымаге, всего двух молодцов да Акулину с ней послал — это для нас такое диво было!

— А с чего бы такие строгости? — спросил Глеб.

— Так Ефимья-то Савельевна до того пригожа — другой такой во всей Вологде, поди, нет. И на Москве, может, нет. Артемий Кузьмич ее высмотрел, когда ей и пятнадцати годков не было, и тогда же сам ее батюшке сказал: никому не отдавать, беречь пуще глаза. Потом, когда ей стало шестнадцать, за себя взял. Он ее балует и тешит — чего душеньке угодно, то тут же купить и принести к ней в терем велит. А при ней осталась ее мамка Акулина, бляжья дочь!

— Ого! — удивился Глеб. — Экие ты слова выговариваешь.

— А как иначе, когда она — доносчица? Купил ее Анисимов с потрохами! Мы с Ефимьюшкой всего только о молодцах пошептались — а она и донесла. Тогда-то меня и согнали со двора.

— Пригожа, говоришь? — спросил Чекмай.

— Второй такой лебедушки нескоро сыщешь. И дочка, Оленушка, в нее уродилась. И любит ее Артемий Кузьмич, денег для нее не жалеет. Он-то в годах, нечасто Ефимью к себе зовет, да она и не больно хочет к нему в опочивальню ходить… А полюбила она тебя, ирода! — воскликнула Настасья. — Из-за тебя вся эта суета, из-за тебя все беды! Из-за тебя меня прибили! А она к тебе бежать хотела!

Чекмай онемел, а рот у него сам собой открылся.

— Ого! — воскликнул Глеб. — Сдается, скоро на твоей свадебке попируем!