Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Взяв под козырек и повернувшись налево кругом, будущий герой Плевны, Ловчи и Шейнова отправился под арест. Генерал Драгомиров начал просить за Скобелева:

— Ваше высочество, простите его хоть ради тех заслуг, которые он оказал на переправе.

Но великий князь оставался и тогда непреклонен, когда генерал Скобелев Старший, отец Михаила Дмитриевича, стал тоже просить:

— Ваше высочество, простите моего Мишку: он уже и так достаточно наказан.

— Эх ты, старый, — отвечал Скобелеву главнокомандующий, — своего Мишку не знаешь, а еще отец! Я твоего Мишку не меньше тебя люблю, но сам посмотри, каков он: на переправу его никто не посылал, он произвольно оставил свой пост и в бой удрал, где, по-видимому, не боялся пуль, а теперь, когда я его послал на рекогносцировку, он не поехал почему-то, вдруг, видишь ли, страшно стало ехать без конвоя. А что он посидит у меня часа три или четыре в палатке — еще невелика беда. Зато знаю вперед, что если я что поручу ему, то он стену лбом расшибет, чтобы исполнить мое приказание. Только этого мне и нужно.

После таких доводов никто уже больше не просил за Скобелева, а последующие события и обстоятельства доказали, как верно и глубоко главнокомандующий понимал нашего славного Скобелева и как умел пользоваться его блистательными дарованиями для пользы и славы России. Впоследствии мне стало известно, что в полученных нами в палатке его высочества конвертах заключалось приказание генералу Радецкому послать на рекогносцировку полковника Николая Левицкого на Горный Студень, а меня к Никополю; что же касается генерала Скобелева, то он лично от главнокомадующего получил приказание ехать к Рущуку. Но так как все это своевременно не было исполнено, то генералу Радецкому сделано замечание, а Скобелева посадили под арест.

Мне приказано было присоединиться к главной квартире, вскоре долженствовавшей переправиться через Дунай, и ночевать в деревне Царевич в трех верстах от переправы. Стоянка в этой деревне нам памятна страшной жарой, какой еще не бывало.

К вечеру мы были обрадованы известием о новом успехе нашего оружия: генерал Гурко занял с бою город Тырново, древнюю столицу Болгарского царства. Переночевав в Царевиче, главная квартира двинулась к Тырнову. Дорога пролегала по обширной волнообразной местности, усеянной курганами; кое-где издали белели деревушки, которые еще более делали похожей эту местность на наши южные губернии — Полтавскую или Херсонскую. Только на третий день мы добрались до Тырнова, в семи верстах от которого дорога втягивается в огромное ущелье, покрытое садами и виноградниками. На половине пути по ущелью, по обеим сторонам дороги, под отвесными скалами приютились старинные монастыри, точно ласточкины гнезда, прилепившиеся к стенам дикого, обнаженного утеса. Туда под древние своды православных храмов и в тихие, убогие кельи уходили от бурь земных и житейской невзгоды смиренные подвижники истой веры Христовой. И вот теперь среди этих мирных убежищ молитвы и труда пронесся раскатистый гул от пушечного грома, возвестившего о конце пятивекового рабства единоверной и единокровной Болгарии. Въезд его императорского высочества в Тырново был настоящим всенародным великим торжеством. Восторги ликования жителей были беспредельны. Все спешили в праздничных одеждах, шумными толпами, навстречу августейшему главнокомандующему; все спешили посмотреть хоть издали и благословить того, кому вверены были доблестные войска великого царя-освободителя. Пройдя город, главная квартира остановилась на крутой возвышенности среди садов и виноградников. Отсюда открывался великолепный вид на весь город, который в некоторых местах, будучи сжат отвесными скалами, как будто сторонился своими маленькими, наподобие птичьих гнезд, домиками от угрожающих глубоких обрывов и, прижимаясь теснее к этим громадным скалам, всползал все выше и выше на их утесистые кручи. Против нас возвышалась гора; огибая подошву этой горы, к югу шла дорога на Дреново, Габрово и Шипку.