Тоска по дому [litres]

– Мне кажется, он испугался, – говорю я. – После той истории с детским садом. Во всяком случае, сейчас ведет себя очень осторожно.

– Значит, ты победила, – резюмирует Ноа.

– Только временно. После Песаха открывается запись в детские сады на следующий год, и я готова спорить на миллион долларов, что все начнется сначала. Этот Менахем жутко упрямый, а мой Моше продолжает ходить к нему на собрания и возвращается с горящими глазами. Сима, говорит, пойдем со мной хотя бы раз, что тебе стоит попробовать? Нет, видно придется мне с этим жить. Знаешь, в Ашкелоне мы жили неподалеку от центрального автовокзала. Поначалу вечный шум сводит тебя с ума. А потом ты его просто не слышишь. Менахем и Моше будут и дальше пытаться отрастить Лирону пейсы, а я буду его защищать. И ее. – Я обращаюсь к Лилах: – Скажи, милая, ты хочешь носить джинсовую юбку, когда вырастешь?

Лилах, которая уже распознает вопросительную интонацию, кивает головкой: «Да!»

– Что значит «да»? – в шутку возмущаюсь я и объясняю Ноа: – Ничего не поделаешь, я могу быть милейшим на свете созданием, но, когда дело касается моих детей, превращаюсь в тигрицу.

– Понимаю, – соглашается Ноа.

Но разве она может понять? Людей, у которых есть дети, и тех, у кого их нет, разделяет толстая железобетонная стена.

– А что у вас с Амиром? – спрашиваю я и, не успев произнести его имя, вспоминаю, что вчера он снова мне приснился. Как будто я зашла к ним получить арендную плату, а Ноа не было дома. Он сказал, что у них сейчас нет денег, и спросил, нельзя ли расплатиться со мной каким-нибудь другим способом. Каким именно, прикинувшись наивной, спросила я. Тогда он наклонился и нежно поцеловал меня в губы, а я сказала, что это может создать некоторые проблемы, точнее говоря, наверняка создаст, и вдруг мы оба оказались без одежды, но, прежде чем успели коснуться друг друга, я услышала плач Лилах, но не могла понять, откуда он доносится, потому что я ее не видела. Я начала искать ее по всему сну, но так и не нашла, сильно испугалась и проснулась, и обнаружила, что она и в самом деле плачет, потому что потеряла соску.

– Что у нас с Амиром… – Ноа повторяет мой вопрос, который звучит не как вопрос, и умолкает.

– Да? – настаиваю я, вспоминая их жуткую ссору, свидетельницей которой была, подслушивая через сдвинутую заслонку.

Она колеблется с ответом. Это видно по ее взгляду, изучающему туфли, по подрагивающему колену.

– Скажи, Сима, – наконец произносит она, – тебе когда-нибудь случалось, в смысле, с тобой бывало, то есть… в общем, ты иногда думаешь о других мужчинах? Я имею в виду, кроме Моше?

Сердце у меня падает в брюки, а оттуда монетой скользит в носки. Откуда она знает? О своих снах я не рассказывала никому, даже Мирит. Как она об этом узнала? Или их в Бецалеле учат фотографировать чужие мысли? Какой ужас. Я знала, что в этой девушке есть что-то странное. Я так сразу Моше и сказала. Алла юстур[73]. Что ей ответить?

– Почему ты спрашиваешь? – Я смотрю ей в глаза. Как говорится, лучшая защита – нападение.

– Нет, просто… – смущенно и обвиняюще бормочет она, и я почти готова во всем сознаться, упасть перед ней на колени и просить прощения. Я не нарочно, сама не знаю, как это случилось, у меня гормональные нарушения, может, в этом все дело. Или это весна, аллергия и все такое… Но я клянусь, Ноа, тебе не о чем беспокоиться…