Обретение надежды

— Куда? — с вызовом спросила она. — Под машину? — Она подошла, снизу вверх заглянула в глаза. — Я беременна, у нас будет ребенок. Ты не знаешь Горбачева, Горбачев убил бы меня, если бы узнал, что я его обманула. Он мечтал о ребенке, он не дурак, а я скоро уже ничего не смогу скрыть. Это наш ребенок, Павел, наш…

— Гол! — ликующе заревел за стеной телевизор. — Го-о-о-ол! Итак, счет становится один — ноль!

«Один — ноль, — подумал Ярошевич. — Один — ноль не в твою пользу. Ты проигрываешь свою самую основную игру. Ты был спортсменом и знаешь, что есть игры, которые нельзя проигрывать, потому что после поражения уже не подняться. Ты проиграл…»

— Ребенок… — сказал он. — Да, да, ребенок. Ах, черт, значит, ребенок. Вот так влипли мы с тобой, вот так влипли… — Ярошевич улыбнулся какой-то жалкой, безвольной улыбкой, но тут же его лицо снова стало глухим и непроницаемым, как бетонная стена. — Ну, что ж, ты прекрасно знаешь, как это делается.

— Что делается? — не поняла Рита.

— Как избавляются от ребенка, когда знают, что он будет помехой.

— Павел! — крикнула она. — Что ты говоришь, Павел?!

— То, что ты слышишь. У тебя… у нас еще будет куча детей. Столько, сколько тебе захочется. А Горбачева уже не будет. Я не хочу быть причастным к его смерти. Я не хочу жить с женщиной, которая убила своего мужа. Поверь, мне очень горько все это тебе говорить, но когда-нибудь ты первая скажешь мне спасибо.

Рита надевала пальто, не попадая руками в рукава.

— Да, ты прав, — бормотала она. — Ты совершенно прав: этот ребенок, другой ребенок… какая разница. У нас еще будет куча детей, а Горбачева не будет. Ах, какой ты добрый, Павел, какой ты добрый и благородный, зачем тебе такая жестокая и бездушная дрянь, как я! Важно, чтобы Горбачев не мучился оттого, что я ушла, а что я возле него подохну, сойду с ума… кому до этого дело! Вот если бы у меня был неоперабельный рак средостения, тогда другой разговор, а так… Конечно, я скажу тебе спасибо… так легко жить, зная, что ты выполнил свой долг. Я все поняла, ты открыл мне глаза, я сама себя ненавижу. Нена-вижу-у!

Ярошевич схватил ее за руки.

— Рита, не надо. Это была минутная слабость, я ведь понимаю. Я понимаю и не осуждаю тебя… минутная слабость. Что поделаешь: значит, нам надо пройти и через это. Да, трудно, да, невыносимо, но надо, надо! Чтобы когда-нибудь мы могли честно смотреть друг другу в глаза. Чтобы мы могли любить наших детей, Рита.

Она отстранилась, достала из сумочки платок, насухо вытерла лицо.

— Я пойду, Павел. Нет, нет, не провожай. Поцелуй. Какие у тебя губы холодные… Ну, прощай.

— Я хочу, чтобы ты запомнила одно: я рядом. Я всегда рядом, что бы ни случилось. Позвони — и я приду. Запомни: днем, ночью, когда угодно — я приду.

— Спасибо, — сказала Рита бесцветным голосом. — Боюсь, на это меня уже не хватит.