Обретение надежды

Сухоруков подошел к шкафу, достал свою докторскую диссертацию — переплетенный толстый том с фотографиями, таблицами, схемами, покачал на руке, положил назад. Вспомнил, как просил у Николая Александровича творческий отпуск. Не дал. Пришлось писать по ночам, а по ночам — трудно. Особенно если завтра — сложные операции, и нужно встать бодрым и выспавшимся. Чтобы варила голова. И не дрогнули руки.

Интересно, подумал он, а вот теперь, когда я знаю, чем это кончилось, — решился бы я ввести экспериментальное золото? Даже веря в него всей душой, как верю сейчас? Нет, пожалуй. И не подарил бы человеку несколько месяцев жизни из подлой трусости за свою шкуру? Пожалуй, нет. Шкура — она ведь у меня тоже одна, а если мне каюк?! Как много людей на свете, которым я мог бы еще помочь!.. Выходит, не только о своей шкуре нужно думать, но и о тех, кому ты уже не поможешь. Не поможешь из-за собственной глупости. Но все равно… Все равно, лучше глупость, чем подлость. Лучше дураком, чем подлецом. Я не виноват, что он умер. Я хотел, чтобы он жил. Я для этого и на повторную пошел — чтоб жил.

Кто-то дергал ручку так энергично, что это грозило всей дверной коробке.

— Андрей Андреевич, — услышал Сухоруков испуганный шепот Басова. — Андрей Андреевич…

Он открыл. Басов ввалился в кабинет и плюхнулся на стул.

— Ну, слушай… — сказал он. — Ну, знаешь…

Сухоруков усмехнулся: Яков говорил ему «ты» только в минуты растерянности или потрясения.

— Зачитался, — он кивнул на стол, заваленный бумагами. — Ты давно барабанишь? Всех больных небось переполошил.