Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Виктор Кириллович, тогда опять пойду бузить, — сказал Саня угрюмо, — без вас опять скандал пойдет.
— А ты меня не шантажируй, пожалуйста. И почему к Светланке моей не заходишь? Поссорились?
— Больно важная стала.
— Ну, я с ней поговорю… Пока!
У Мусатова пересохло во рту, трещала голова.
Он сел в машину и, обогнув фабричную территорию, вырулил на боковую улицу с новыми домами и остановился у пивного ларька.
Тучная особа в кителе и в шляпке с вуалеткой помыла кружку над фонтанчиком.
— А где ваша знакомая дама, интересно? — спросила особа. — С которой вы чокались, а?
— В Ленинграде на два дня, — ответил Мусатов, осушив кружку. — Странным образом она довольно часто отсутствует именно тогда, когда она мне больше всего нужна. На счастье, меня ждет другая, и с нетерпением!
Он поехал домой.
Света стояла в передней с трагической физиономией.
Он просто невозможный, отец! Отец изверг! Ей нужно заниматься, он ведь отлично знает, а вместо этого она вынуждена сидеть сложа руки и волноваться, и переживать, по той простой причине, что он не удосужился позвонить ей и она не знает, как же прошло обсуждение!
— Ну так что же, папа, будет фильм про Нико?
— Будет, дочь.
— Ты очень устал? — сказала Света озабоченно.
— Очень.
— Приляг и расскажи. Ты не очень устал?
— Не очень.
Они рассмеялись, обнялись и пошли в его комнату.
Он растянулся на тахте, закурил. Света села на ковер и уперлась локтем в край тахты.
— Ну? Рассказывай всё, всё.
— Меня огорчила Алла Лознякова. Она ведь умненькая и разбирается. Сердечкова утверждает, что Алла выступала по наущению Зои Валентиновны. Вот если Алексей Рябинин говорит: «Мне не нравится, это не наше дело, не нашего профиля затея», — мне ясно — Алексей руководствуется только своим вкусом и высказывает свое мнение без обиняков. Я могу огорчаться, но я не возмущаюсь…
— Постой, — перебила Света, — так кому же понравилось, никому?
— Это только Маруся могла вообразить, — продолжал Мусатов, словно не слыша вопроса Светы, — что Алексей Рябинин будет «за». Он, кстати, потом заверял, что если все же получится, то он первый поздравит меня.
— Папа? Это же так здорово — «Добрый человек»! Вы снимаете всегда фильмы про всякие дела и события. А «Добрый человек» — это хроника чувств. Что Нико кондуктор, а не академик, скажем, и не новатор, ну, не такой, одним словом, каких вы всегда снимаете, так не всем же… правда?
— А вот Зоя Валентиновна утверждает, — вздохнул Мусатов, потирая ладонью глаза, — что я, пропагандируя такого рода профессию, призываю зрителя довольствоваться малым и никуда не стремиться. Я защищал «Арктическую запарку», помог Климовичу и Лобову написать заявку на фильм «Дым», — тем самым посягаю уже не на цех холодильников, а на крупный уральский металлургический завод. Таким образом, я непомерно превозношу все мелкое, обыденное.
— Она похожа на рыбью кость, твоя Зоя, — сказала Света, — похожа?
— Но, понимаешь, в чем фокус, дочь!.. — воскликнул он, вскочив и зашагав по комнате. — А возражений-то по частностям было у всех немало, я никого не виню. Я сам иногда дрейфлю… Вот Оружейников, тот всегда мечется. Это просто несчастье, с этим Оружейниковым. Я его знаю много лет, он честный человек, хороший коммунист, но ему всегда надо на кого-то опираться. Опасная порода!
— Постой, так в чем же фокус? Ты сказал «фокус».
— Ах, да…
Он вынул папиросы, закурил.
— Я хочу о Петре Егоровиче, о Неверове. Он подробно изложил все свои опасения, все свои сомнения. Но закончил так: «Давайте поверим Мусатову, как коммунисту и как художнику, с его добрым человеком? Может, из его фантазии получится образ, который мы все полюбим? Хороший советский человек Нико Бабурия, разве это мало?» Знаешь, меня почти до слез тронули его слова! Хроника чувств!.. Это ты хорошо придумала, это ведь пооригинальней, чем кинофельетон! Тут надо, действительно, поверить мне. Я понимаю… Слушай… кстати… — Он приостановился и посмотрел на дочь. — Я так был занят, так заверчен. Эти твои новые знакомые… Что это такое? Расскажи-ка.
— Знакомые? — переспросила Света, которая не ждала такого перехода. — Знакомые?
— Да, да, тот, с которым ты была в кино.
— Ну, он родственник музыкантов Кричевского и Афрамеевой. Знаменитых, знаешь?
— Это еще ровно ничего не значит. Ну вот, надулась. Ты не дуйся, Светик, — попросил он ее, — ты знаешь, что у нас с тобой до сих пор тоже все было на полном доверии. Правда, дочь? Так вот, гляди, не обмани. Я ничего не стану советовать тебе сегодня, ничего не стану за тебя решать. Ты постарайся сама как следует разобраться в этих людях и сделать выводы, которые мы бы сделали с тобой сообща. Ведь мы друзья, Светка? Закадычные, а? А ты сообрази. Подумай.