Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего
- Автор: Черная Людмила Борисовна
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1650-9
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего». Краткое содержание книги:
«Теперь мне 103. Вышли в свет две мои толстые книги. Пишу третью, хотя не уверена, допишу ли. Когда работаю, рука не дрожит. А когда раз в три месяца помощница Лена привозит меня в Сбербанк и надо расписаться за пенсию, руки начинают дрожать… Чудеса…»
Возможно, разгадка удивительной душевной молодости Людмилы Чёрной — в ее захваченности, очарованности жизнью и в самодисциплине. Высказываемые в книге суждения и оценки порой звучат вызывающе остро — тем интереснее знакомиться с образом мыслей автора и ее восприятием текущих событий. Перед нами не только свидетельство ровесницы «короткого XX века», но и, по выражению Н. С. Лескова, феномен «уходящей натуры».
Людмила Чёрная (р. 1917) работала журналисткой-международницей, переводила художественную литературу (Г. Бёлль, Э. М. Ремарк, А. Дёблин, Ф. Дюрренматт). Вместе с мужем, историком Д. Е. Меламидом, исследовала нацистский режим в Германии и написала книгу о Гитлере «Преступник номер 1». Издала в «НЛО» книгу мемуаров «Косой дождь» (2015) и публицистический сборник «Записки Обыкновенной Говорящей Лошади» (2018).
В ХХI веке с почтением вспоминают кого ни попадя, только не Твардовского. Без конца вспоминают Галича, советского драматурга средней руки и большого барина, который, впав в немилость как еврей, сочинил несколько сатирических песен. До недавнего времени вспоминали Померанца, назвавшего самого себя гадким утенком. Однако, как известно, гадкий утенок превратился в гордого лебедя — Померанц же отнюдь не стал лебедем. Он стал всего лишь пародией на инакомыслящего. Занимался всю жизнь самовосхвалением или, скорее, раздуванием самого себя. Часто писал всякий вздор — то о восточном религиозном нигилизме, то о «Выходе из транса», ну и, конечно, о модном Достоевском. И еще черт его знает о чем. Собирал на посиделках дураков и дурочек типа собственной жены Миркиной и морочил им головы. А после его смерти этим же занялась и сама Миркина.
Как ни странно, супругов и по сей день не забыли. Забыли только Твардовского.
Однако вернусь к Бёллю. Сейчас мне кажется, что Бёлль прислал мне свой новый роман «Групповой портрет с дамой» в пик нашего взаимного непонимания. Прислал еще в гранках. А поскольку в романе шла речь о плетении кладбищенских венков, добавил к гранкам специальные брошюры — инструкции по изготовлению этих самых венков.
Впрочем, приехав в Москву, сказал, что роман наверняка не удастся напечатать в СССР. Да и я сразу поняла: «Групповой портрет» невозможно будет у нас «пробить». Ведь в нем говорилось, что советский человек, боец Красной армии, и немецкая девушка Лени в разгар войны полюбили друг друга. Более того, когда война закончилась, Борис остался навеки на берегах Рейна (сиречь, в Западной Германии, будущей ФРГ) — остался навеки в капиталистической стране, бросив свою социалистическую Родину.
И еще мне сразу бросились в глаза множество русских вкраплений, довольно-таки смешных мелочей, которые показывали, как плохо понимал Бёлль жизнь советских граждан, в том числе в годы войны.
При всем этом захотелось увидеть «Групповой портрет» на русском. Ведь в романе было так много замечательных страниц…
Потихоньку я зачем-то начала переводить «Групповой портрет». Вдобавок ко всему этот роман был чрезвычайно объемной книгой, хотя Бёлль считался мастером короткого рассказа…
Не скрою, кое-какие необходимые купюры я сразу сделала. Намеренно, недрогнувшей рукой выбросила фразы, кусочки фраз, которые казались мне совершенно нелепыми. К примеру, о том, что отец Бориса — видный кагэбэшник — из гигиенических соображений отрезал у своего сына крайнюю плоть. Но в военные годы эту плоть опять приделал, дабы немцы не подумали, что Борис — еврей. Этим дело с членом Бориса не ограничилось: когда Борис приближался к Лени во время плетения венков, привязанная плоть норовила отвалиться.
Всех этих перипетий Борисова члена я, как сказано выше, просто не стала переводить — так же как и многих совершенно нелепых рассуждений о Борисовом отце, гэбэшнике. Этот кристально чистый гэбэшник, будто бы был арестован, но потом отпущен на все четыре стороны и жил припеваючи. И, когда надо было, связывался со своими прежними друзьями… в нацистской Германии. А эти друзья-нацисты следили уже за тем, чтобы сыну гэбэшника, военнопленному Борису, обеспечить более-менее сносную жизнь в фашистском рейхе.
Таких явных ляпов в романе было не счесть. И я их безжалостно вымарывала — не переводила вовсе. Ну а потом, закончив работу — не умела я бросать что-либо на полпути, — стала думать, где бы его опубликовать.
Почему я не чувствовала себя виноватой за эти свои многочисленные купюры? Наверное, я нахалка, но мне казалось, что основной посыл автора романа я донесла — и донесла именно потому, что убрала глупые вкрапления, детали, касающиеся советского строя, написанные явно с чужих слов.
На мой взгляд, суть романа «Групповой портрет» заключалась как раз в том, что истинные чувства, в данном случае любовь (плотская любовь), куда выше, нежели установки, записанные в уставах армий тоталитарных государств и в, так сказать, «моральный кодекс» этих государств.
Выше даже, чем патриотизм, так воспеваемый у нас и сейчас.
Мне кажется, что человек из одной страны, пусть даже континента, из одного строя, пусть даже тоталитарного, может быть счастливым и на земле страны другого континента, другой страны и никто не в праве его за это осуждать.
В данном случае Борис, родившййся на берегах, допустим, подмосковной Клязьмы, мог бы жить счастливо и читать своих сладчайших немецких поэтов и на берегах Рейна.