Мужество любви [Автобиографический роман]

Чуть ли не первыми пришли мы в Театр юного зрителя. Гуляли по фойе. Начало заседания задерживалось.

— Бутылочку пивца, что ли? — предложил Свэнов.

— Не мешало бы, — согласился Князев.

Около буфетной стойки образовалась очередь. Мы пристроились за широкоплечим грузным мужчиной. Пива нам не хватило. Буфетчица предложила газированную воду с сиропом.

— Журналистам не положено ни пить, ни разливать сироп! — многозначительно произнес Князев.

Широкоплечий обернулся.

— А-а, «шестая держава»! — пробасил он. — Могу поделиться… Стаканы!

Наливая пиво, он опрокидывал бутылку под прямым углом. Пышная пена бежала через край.

— Давайте, давайте, пока кипит! — торопил он. Одним глотком верзила осушил стакан. Пальцем вытер черный, в пивной пене, кустик усов.

Мимо прошел Драбкин. Громко спросил:

— Ну что, помирился с Дьяковым?

Широкоплечий бросил на меня уничтожающий взгляд. Стукнул кулаком по буфетной стойке так, что зашатались пустые бутылки. Круто повернулся на каблуках, сунул руки в карманы галифе и удалился.

— Кто это? — недоуменно спросил я.

— Будняк!.. Собственной персоной! — засмеялся Князев.

И Свэнов закатился от смеха:

— Друзья встретились вновь!..

— Вот это — да, встре-е-ча… — смущенно проговорил я.

Пленум был кратким. Прощальные напутственные речи.

…Спустя полтора месяца уезжали в Хабаровск Швер и Клава.

Все считали отъезд Швера вполне естественным: всю жизнь он и Варейкис как братья-близнецы. А то, что с Александром Владимировичем покидала Сталинград Клава, тоже никого, собственно, не удивило. Их отношения уже не были секретом. Но никто об этом не говорил, как бы не замечал. Ведь настоящая любовь, сказал мудрец, подобна солнцу: его все чувствуют, но не все решаются посмотреть на него открытыми глазами.

Свистела метель. На перроне качались тусклые электрические фонари, пробегали суетливые носильщики… Все сотрудники «Сталинградской правды» пришли на вокзал. Столпились у вагона, перед которым стояли Швер и Клава. Она заметно располнела. Лицо у нее открытое и спокойное.

Клава не грустила, нет! О чем ей грустить? Она любит и любима. И это не мимолетное увлечение, а чувство, складывавшееся годами, изо дня в день. Но неизвестность, в которую уходила лестница ее жизни, очевидно, вызывала волнение, даже, возможно, приятное: какими окажутся ступени — крутыми или легкими, несущими вперед и вперед? Одно несомненно: новая жизнь ее манила, как манит путешественника неизвестность новых дорог, новой шири, нового мира…