Мужество любви [Автобиографический роман]

Швер передал Князеву принятый по телетайпу приказ Комитета по делам искусств. Пьеса снималась с репертуара, как чуждая советскому искусству.

— Да-а-а… — протянул Князев. — Видимо, поделом досталось.

Александр Владимирович нахмурился:

— Завтра лечу в Камышин. Надо еще раз контрольно посмотреть все спектакли филиала Камерного. Крайком поручил.

На другой день после того, как Швер улетел в Камышин, меня и Свэнова позвал в партбюро Канунников. Там был и Князев.

— Неприятность, ребятки… — смущенно сказал Виктор. — Поступило заявление от Терентьева и Гелиса. Обращают внимание на вашу инсценировку. Пишут, что сигнализируют из добрых товарищеских побуждений.

Владимир Иванович махнул рукой.

— По их мнению, — продолжал Канунников, — линия Левина и Кити, которую вы ввели в пьесу, не что иное, как пропаганда помещичье-дворянского быта.

— Что-о? — Свэнов вытаращил глаза. — Пропаганда?..

— С ума сошли! — вспыхнул я. — Не мы ввели эту линию, а у Толстого Анна и Левин — центральные фигуры романа! Духовно родственные, воюющие со своим обществом! Какая же тут к… извини!.. пропаганда помещичьего быта?! Идиоты!

Канунников взглянул на Князева тяжелыми глазами:

— Ну, товарищ член бюро, что будем делать с заявлением?

— В корзину! — решительно произнес Владимир Иванович. И направился к двери.

— Такие вот дела, ребятки… — Канунников спрятал «донесение» в папку.

— Можно идти? — спросил Свэнов.

— Пожалуйста… Борис, а ты подожди!

Когда Свэнов вышел, Канунников спросил:

— Князев и Швер дали рекомендации?

— Дали.

— Где заявление?

— Виктор! Пока в партбюро Терентьев — я подавать не буду.

— Терентьев — не партбюро и не партия.

— Понимаю. Но не хочу его «особого мнения» в протоколе. А оно будет! И будет наводить тень на ясный день.

Канунников задумался.

— Скажу доверительно, — после короткой паузы произнес он. — Скоро отчетно-выборное собрание. Терентьева больше не изберут в бюро. Нам не нужны люди, поднимающие бурю в стакане воды.

— Вот и дождусь собрания…