Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Артамон зачерпнул с перил горсть снега, вытер пылавшее лицо. «Господи, научи, дай мне сил…»

— К чему готовыми, подполковник? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Против брата я не пойду. И прошу ни за какими делами более ко мне не ходить, покуда не вернусь из Житомира, разве что стрясется конец света.

«Так и надо, так и будет. Признайся, не столько из высших соображений, сколько из симпатии к Сергею, из дружбы, из родственных чувств влез ты в это дело. Не трогали тебя эти высшие соображения семь лет, с самой Москвы. И теперь ваши пути разошлись розно: он предпочел идти до конца, принеся в жертву все, даже и собственную жизнь… Помилуйте, да когда бы только собственную! Но если бы Сергей сказал тогда летом: бери оружие, езжай в Таганрог — ты бы поехал? Или если бы сказал три дня назад: поедем с нами в полк… Поехал бы, да. Никогда я не врал, и знаю, что не побоялся бы. Оставил бы Веру, и… Господи, и ведь оставил бы!»

Он вновь попытался представить, как это было бы летом в Таганроге. «Приехать, попросить аудиенции… придумать какое-нибудь дело срочное, сказать, что хочу признание сделать, в конце концов. Что угодно, только бы допустили лично. С пистолетом не дозволили бы, значит, спрятать кинжал. Интересно, мне только теперь стало казаться, что это глупо, или казалось и прежде? Впрочем, Лунин хотел кинжалом Наполеона заколоть, стало быть, не глупо. Бить вот сюда, в левую сторону, в грудь или в шею… если подпустили бы, конечно. А что потом? Бежать исключено, значит, схватили бы, может быть, убили на месте, растерзали бы… вот смешно было бы, если б они и тогда не выступили. Погиб бы занапрасно — а впрочем, кто знает? Только теперь уж незачем о том, поздно…»

— Папенька!

Артамон вздрогнул. На пороге гостиной, протирая полузакрытые глаза, стоял Сашенька — босиком, в ночной рубашке, с поднятыми со сна волосиками.

— Что ты, а?.. Проснулся?

— Доблое утло, — сказал Сашенька, зевнул, полез к отцу на колени и с упреком заметил: — Холодный ты.

— Гляди не застудись, я со двора. Что маменька и Софья Ивановна?

— Там… одеваются. — Сашенька вздохнул и серьезно сказал: — Они всегда долго. Я уж поздоловаться выйду, а она все одевается. А ты возьмес да уедес…

— Что? Ты что? — тревожно спросил отец, легонько отстранил от себя мальчика на вытянутых руках, заглянул в глаза. — Куда я уеду?

Сашенька, казалось, и сам не знал — куда. Какое-то темное, необъяснимое горе — то ли приснившееся, то ли смутно ощущаемое, — которое он не умел выразить словами, мучило его. Мальчик прижался к отцу, по щеке скатилась слезинка. Артамон совсем растерялся…

— Ну, что ты расплакался, сверчок? Полно. Я сегодня никуда не уеду. Будем целый день играть. Если маменька позволит, так и крепость во дворе скатаем.