Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Перед глазами у него замелькало: орущие толпы на улицах, звон стекол, отблески пожара, мотающийся в петле труп на воротах…

«Если начать в Любаре, именно так и будет, сомнения нет. По крайности, надо было отослать Веру с детьми в Киев, прежде чем начинать, но ведь она бы ни за что не согласилась ехать. Оставить ее здесь, в захолустном местечке, на произвол судьбы — невозможно, невозможно… Бунт, безначалие, убийства…»

…шершавая веревка, стянувшая горло, следы сабельных ударов на косяках, кровь на снегу и на стенах, истоптанный двор, разоренные комнаты… на полу, посреди разбросанных игрушек и изорванных простыней, Никоша — раскинувшись навзничь, Сашенька — ничком, перевернутая кроватка и рядом еще одно неподвижное тельце…

…и женский крик в доме…

Артамон с усилием помотал головой. «Померещилось…»

— Господин полковник!

— Не шумите, вы в семейном доме, а не в кабаке. Где Сергей Иванович, вы не знаете, и вас я вижу второй раз в жизни. Куда вы с полком намерены двигаться? Только сдуру людей под пули подставите. Ради своей шкуры губить безвинных не годится… Езжайте куда хотите и делайте что хотите, я гусар не поведу и вам не позволю.

— Куда же я поеду, — горестно сказал Андреевич. — Я и до вас насилу добрался, лошади из сил выбились. Спасибо, жид на телеге проезжал, выручил. У меня рубль серебром остался, ни паспорта, ни вида, подорожная и та на чужое имя. Из Любара хоть пешком иди по сугробам… Господин полковник! — Подпоручик даже ногой топнул. — Не хотите помочь, не хотите командовать — дайте эскадрон, я сам…

Артамон, не дослушав, вышел. Андреевич прислушался — в соседней комнате несколько раз со стуком выдвинулись и захлопнулись ящики. Хозяин вернулся, держа в руке пачку ассигнаций.

— Здесь четыреста рублей. Извините, больше нет. Ротмистр Малявин, я знаю, продает лошадь, денщик мой вас проводит. Скажите ротмистру, что вы от меня. Уезжайте из Любара и устраивайтесь сами, как знаете. Я больше ничем помочь не могу. Ради Бога, оставьте меня и мою семью…

Вот он и сказал это — «мою семью».

«Я выбрал».

Подпоручик снова уставился на него, приоткрыв рот. Потом, зачем-то чеканя шаг, подошел, взял деньги, круто развернулся, взметнув полами шинели, и вышел, не прощаясь.

«Треть жалованья…» Умом Артамон понимал, что не о том нужно было беспокоиться, но отчего-то именно эта мысль — что он вот так, сдуру бросил треть жалованья — до смешного цепко засела в душе и не давала успокоиться. И от этой глупой мысли что-то надломилось вдруг… Вера Алексеевна, зайдя в комнату, увидела, как муж тяжело привалился к стене, закрыв лицо руками.

Он не мог вспомнить потом, как и о чем они говорили — да и был ли разговор, — помнил только, что стоял на коленях перед креслом, уткнувшись в платье жены, а она гладила его по голове. Они плакали вместе, впервые за семь с половиной лет, как плачут, утешая друг друга, дети. Артамон пытался припомнить впоследствии, о чем рассказывал жене в тот вечер после отъезда Андреевича, и с удивлением понимал, что все словно пеленой подернулось, как будто он пролежал несколько дней в бреду. Так память порой изгоняет нестерпимо страшные переживания, оставляя лишь недоумение и смутную тоску. Одно он знал точно: что не рассказал Вере Алексеевне, как предлагал себя в исполнители покушения — этого признания при жене у него не вырвали бы, пожалуй, никакими средствами.