Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Мы теперь знаем, как можно заколотить жизнь и обез­личить миллионы человеческих существ не только кровавым насилием, но и под прикрытием формальных «свобод», про­поведуя равенство и братство в царстве всеобщего мещан­ства. Закон равенства есть закон смерти, физической и ду­ховной. Так думал не один Достоевский, но и Константин Леонтьев — величайший провидец и мыслитель. «Преступ­ление и наказание» создавалось в те тревожные годы, ког­да все сходило с основ и двигалось в неведомое. Истинно великое произведение искусства всегда отражает метафи­зику своего времени, и за пролитие крови по совести, раз­решенное себе Раскольниковым, отвечают все его современ­ники.

*

Пульхерия Александровна и Дуня, на следующий день по прибытии в Петербург, с утра, в сопровождении Разуми­хина, снова отправились к Раскольникову. У него уже сидел Зосимов. «Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями». Эта любопытная де­ревенская баба, невинная в своей первобытности, была не­обходимой частицей первичных проявлений бытия, попран­ного Раскольниковым, но от него не отступившего.

Раскольников, по сравнению со вчерашним, был почти здоров, только очень бледен, рассеян и угрюм. «Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его, вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки. Свет померк скоро, но мука осталась...»

Мгновенный свет и неизбывная мука как раз и отлича­ют Раскольникова от Петра Верховенского, погруженного безвозвратно в кромешный мрак. Мне думается, что в сво­ей книге о Достоевском Мочульский чрезмерно поторопился приговорить Раскольникова к погибели. Ведь автор «Преступ­ления и наказания» опирался на нечто весьма существенное, когда заговорил в эпилоге романа о возможном преображе­нии своего героя. Пройдя через все соблазны духовного бун­та, каторгой искупил Достоевский свое смертное прегреше­ние. Грех Достоевского есть грех Раскольникова. Свет и му­ка — залог спасения падших. Но разве могла бы просветлеть, хотя бы на мгновенье, физиономия Петра Верховенского, надругавшегося над собственным отцом и предавшего свое отечество? Этот идейный убийца, творящий зло ради зла, не ведает горькой муки. Он ничуть не задумываясь, убивает беззащитного Шатова и толкает на самоубийство несчастно­го Кириллова, в припадке предсмертного безумия укусивше­го его за палец. С зловещей повязкой на пальце Верховен- ский преспокойно разгуливает, смеется, играет в карты. А вот Раскольников, когда пришли к нему мать и сестра, хоть и выглядел немного лучше вчерашнего, но терзался по- прежнему, и ему — замечает Достоевский, — «Не доставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на паль­це для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно нарывает палец, или ушиблена рука или что- нибудь в этом роде».