Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Жениховские мечтания Лужина не сбылись, рушились все его комбинации, и он ушел, как выразился про него од­нажды Разумихин, «хвост поджав». Это беглое замечание о поджатом хвосте, сделанное будто невзначай, обнаружива­ет в Лужине, казалось бы столь плотно осевшем на земле, причастность к злой мистике. В лице этого мещанина, ско­пившего деньжата, отступает от Дуни некое подобие хво­статого исчадия, порожденное ее непомерной гордыней. Можно было бы, конечно, принять Лужина, со всеми его по­трохами, лишь за преуспевшего дельца-самодура, почуяв­шего свою подлую буржуазную силу. Но Достоевский не­даром противопоставляет его социалистически настроенному Лебезятникову. От такого противопоставления душевно-те­лесная фигура Лужина дорастает до злодуховности, превра­щается в символ греховной идеи капитализма, неминуемо выдвигающей из себя свое противоположение — не менее греховную идею социализма в облике бледного мечтателя Лебезятникова, глуповатого и подслеповатого, как и полага­ется русскому социалисту, не догадавшемуся стать больше­виком.

Пребывая во взаимном отрицании, противоположности соприкасаются друг с другом. Именно поэтому Лебезятни- ков оказывается в прошлом воспитанником Лужина, а жиз­ненные обстоятельства слагаются так, что представитель ка­питалистической идеи временно поселяется у представителя идеи социалистической. Оба они питомцы невежественных и весьма напористых русских шестидесятых годов прошлого века. С тревогой следил Достоевский за неуклонным ростом мещанства, тогда еще только пересаженного в Россию с За­падав помощью наших разночинцев. В это непроясненное, смутное время наносные идеи и идейки всяческого рода так и кишели наподобие червей в загноившейся ране. А по сто­личным чердакам и подпольям назревали в головах уеди­нившихся особей злостные теории и кровавые замыслы. Зор­кие глаза Достоевского различали еле обозначившиеся зачат­ки того, что на суконном жаргоне наших дней именуется фашизмом и большевизмом. Русское ницшеанство до Ницше заранее обрекалось на полнейшее опошление. Статейка Рас­кольникова, разрешающая проливать кровь по совести, ста­новилась, вопреки намерениям ее автора, оправданием лу­жиных. Раскольникову, хоть и поздно, но дано было понять, куда ведет и к чему в итоге причалит его несчастная теория.