Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Наступил час Разумихина. Он «схватил больного в свои мощные руки, и тот мигом очутился на диване».

С этого мгновения Разумихин раз навсегда вошел в семью Раскольниковых и крепко к ней прирос. Бог не поки­дал ни Дуни, ни Пульхерии Александровны, ни самого пре­ступного Раскольникова. Благодатным посредником между ними и высшей волей становился «горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный Разумихин».

Ведь и Достоевскому хотелось подчас на ком-нибудь ос­тановиться и отдохнуть или хотя бы передохнуть. Но личность Разумихина — не каприз и не слабость автора, она входит не­отъемлемой органической частью в мистериальный ход все­го повествования. На вмешательстве Разумихиных в земную жизнь держится в мире всё, начиная с булочных и сапожных мастерских и кончая высшими государственными и научны­ми учреждениями. Разумихины — основа семьи и человече­ского общества.

Раскольников скоро пришел в себя. Разумихин схватил за руку Дуню и «пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». К этому, раскрывая свой замысел, Достоев­ский добавляет: «И мать и сестра смотрели на Разумихина как на Провидение...»

Свет, исходивший от Пульхерии Александровны и Дуни, ослепил Раскольникова. Но события снова втягивали его в свой круговорот, властно напоминая ему, что «жизнь и волненье — одно».

В тот же вечер Разумихин успел вниманием и заботами окончательно обрести доверие и Дуни и Пульхерии Алексан­дровны. Встревоженные рассказами Настасьи и обмороком Раскольникова, они рады были найти опору в расторопном и простодушном молодом человеке. А Лужин, сославшись на неотложные дела, не явился даже к приходу поезда на вокзал, чтобы встретить свою невесту с ее матерью. Он только заблаговременно приискал для них, по его словам, «две весьма и весьма чистенькие комнатки» в нумерах. Од­нако Разумихин отозвался об этих нумерах несколько в ином духе: «Скверность ужаснейшая: грязь, вонь, да и подозри­тельное место; штуки случались; да и чёрт знает, кто не живет/.. Я и сам-то заходил по скандальному случаю. Деше­во, впрочем».

Делец и скряга Лужин, как видно, с дамами не стеснял­ся. Он письменно известил Пульхерию Александровну, что придет повидать ее и Дуню на следующий день по их при­езде, в восемь часов вечера, причем настоятельно требовал, чтобы «при общем свидании нашем Родион Романович уже не присутствовал». К этому он бесцеремонно добавлял сво­им канцелярским слогом: «Имею честь при сем заранее пред­уведомить, что если, вопреки просьбе, встречу Родиона Ро­мановича, то принужден буду немедленно удалиться, и то­гда пеняйте уже на себя». Лужин не сознавал, что сам же разрушает свои расчеты и намерения. Дуня, с ее красотою, была нужна ему для представительства в делах. Но как ис­тинный парвеню он не понимал, что рубит дерево не по себе, и потому за изысканными выражениями не гонялся. Не понял он этого и после разрыва с Дуней, приписывая такую неудачу своей неуместно проявленной скупости. «И с чего, чёрт возьми, я так ожидовел?» — сетовал он про себя. — «Тут даже и расчета никакого не было/ Я думал их в черном теле попридержать и довести их, чтоб они на меня как на Прови­дение смотрели, а они вон/.. Тьфу/..»