Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Было невозможно сохранить всё в секрете — к примеру, скрыть необычную активность от служащих самого Совета, караульных и рассыльных — сержантов и капралов гвардии. Интересно, что большинству иностранных дипломатов стала известна не окончательная редакция «кондиций», а черновые варианты — вероятно, от друзей и родственников «верховников» или прямо из канцелярии Совета. Расспросные речи Сумарокова показывают, что сенсационная новость стала известной широкому кругу лиц: адъютанту и секретарю Ягужинского Ивану Окуневу и Авраму Полубоярову, а от них — камер-юнкеру Семёну Нарышкину, гоф-юнкеру Льву Кайсарову, Петру и Воину Корсаковым, Алексею Аргамакову, Василию Дурново, кавалергарду Ивану Чаплыгину и их жёнам.[809] Некоторые из перечисленных персонажей позже принимали участие в обсуждении «шляхетских» проектов и поставили под ними свои подписи.

Что же могло быть известно собравшимся в Москве представителям генералитета и прочему «шляхетству»? К настоящему времени известен лишь составленный накануне объявления «кондиций» в Кремле 2 февраля так называемый «проект общества» — небольшой документ, предлагавший учредить полномочный и выборный Сенат «в 30-ти персонах».[810] Прочие немногочисленные источники, оставленные людьми этого круга, не упоминают о январской «революции», хотя некоторые из названных лиц были её непосредственными свидетелями и участниками, как ординарец фельдмаршала Долгорукова подпоручик Василий Нащокин, поставивший подпись под проектами и прошениями генерал Григорий Чернышёв или молодой капитан Яков Шаховской.

Особо можно выделить сочинение Феофана Прокоповича; но оно меньше всего может считаться объективным свидетельством; это, скорее, политический памфлет, направленный против «верховников». Феофан в характерной для него манере соединил наблюдения очевидца с пристрастными толкованиями действий своих противников и умолчанием о событиях, противоречивших замыслу его сочинения. Так, он подробно рассказывал о волнениях и подозрениях «шляхетства» в адрес Верховного тайного совета, но ни словом не обмолвился о содержании самих «кондиций» (только упоминая «некое письмо») и поданных дворянством проектах; чтобы избежать этого, он вообще опустил все события, происходившие с 3 по 10 февраля 1730 г. Рассказывая о восстановлении самодержавия, он писал только об одной из двух поданных Анне в этот день челобитных. «Верховников» же он постоянно называл «осьмиличными затейщиками», хотя не мог не знать, что М. В. Долгоруков не был членом Совета; зато так ещё больше подчёркивалось засилье в нём двух знатных фамилий.[811]

Поэтому главными источником для изучения общественной атмосферы тех дней остаются донесения иностранных дипломатов. К настоящему времени опубликованы в русских переводах (полностью или в подробных выдержках) депеши испанского посла герцога де Лириа, датского, прусского и саксонского посланников Вестфалена, Мардефельда и Лефорта, английского консула Рондо и французского резидента Маньяна. П. Н. Милюков использовал известия из донесений шведского посланника Дитмара (по работе шведского историка Т. Иерне).[812]