Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Эх, выходит, из-за его тогдашнего мягкосердечия отряд в переделку и попал.

Оправдаться перед богатырями и Миленкой можно было разве тем, что в ту пору он еще не знал про способ кикимору надежно обуздать – чтоб стала как шелковая. Проведал о том Терёшка лишь нынешней весной всё от того же лесовика-батюшки.

– Что с ней делать-то будем, Никитич? – спросил Василий, еще раз тряхнув тварюшку за шиворот. – Как по мне, свернуть дряни шею – и вся недолга.

Кикимора опять тоненько и заполошно взвизгнула и обмякла в железной ручище богатыря, вся затрясшись мелкой дрожью.

– Смерть она заслужила, но решать вон ему, – кивнул на Терёшку Добрыня. Парню снова показалось: жестко прищурившиеся глаза воеводы видят его насквозь. На просвет. Точно он – свисающая с крыши прозрачная ледяная сосулька. А потом эти зеленые глаза потемнели: верно, тоже вспомнил богатырь что-то давнее, занозой засевшее в душе и крепко саднящее. – Как поступишь с этим чучелом болотным, сын Охотника?

– Да чего решать… – Терёшка нахмурил брови и шмыгнул носом, но взгляда перед Добрыней не опустил – хотя и ощутил, как сердце ухнуло куда-то в живот. На мальчишку вдруг накатило чувство, что Добрыня сейчас проверяет его, испытывает, словно воина-новобранца перед битвой, – и неспроста ему такой вопрос задал. От того, пройдет ли он это испытание, ох как много будет зависеть. – Я и вправду, воевода, тут один кругом во всем виноват. Мне с нее три года назад надо было клятву-зарок взять, что ни единому человеку она больше не навредит, – иначе смерть ей. А без того – живой не отпускать.

– З-злыдень рыжий… – прошипела-полувсхлипнула, дернувшись, кикимора, и ее глазенки зажглись ненавистью. – Умный больно, да? Чтоб тебя самого смерть на зуб попробовала там, где встречи с ней не ждешь…

– А ну не каркай, коли и впрямь жить хочешь! – Добрыня повысил голос, и в его голосе опять так лязгнула сталь, что нечисть поперхнулась на полуслове. – Что за клятва такая, парень?

– Пусть повторит: «Клянусь болотным туманом да еловым урманом, тропой через трясину, дубом да осиной, перепутьем дорог, где в бурьян ветер лег: лопнуть мне на месте да грязью растечься, коли человеку отныне зло причиню. Слово мое крепче камня черного, тяжелей оков железных, острей ножа булатного. Камень черный никто не изгложет, а клятвы моей не превозможет!» – будто сами собой всплыли у Терёшки в голове заветные слова, которые заставил его на всякий случай заучить наизусть лесовик. – И за железо пусть подержится. Вот тогда ее и отпускать можно на все четыре стороны.

– Слыхала? – прикрикнул на пленницу Василий. – Или шею тебе все же свернуть?

Глазенки у той вновь злобно сверкнули. Кикимора помедлила, посопела дергающимся сопливым носом, но до нее дошло: с ней не шутят, а богатырей не разжалобить. Пленница положила тощую когтистую лапку на клинок ножа, вынутого из ножен Молчаном, – вся кривясь, дрожа и поскуливая. Слова клятвы она повторила вслед за Терёшкой через силу, запинаясь. Парень вдруг поймал себя на том, что ему очень захотелось совсем по-детски показать тварюшке язык и скорчить ей рожу.