Бумажный дворец [litres][The paper palace]

– Я была так жестока к нему, – качает головой Анна.

– Ты была жестока со всеми.

– После того как Лео отправил его в домик, я заперлась в ванной и разревелась. Понятия не имею, почему. – Она встает и идет к плите, берет кувшин, наливает воду в чайник. – Я видела в кладовке мятный чай, – говорит она.

– Я принесу, – вызываюсь я.

– Так это странно – что именно мы вспоминаем. Я делала вещи в миллион раз похуже, но когда доктор сказал, что у меня рак, мне вспомнился тот день с Конрадом. Как ужасно я с ним обращалась. А на следующее лето он умер.

– Через лето, – поправляю я. – Ты тогда работала на еврейской ферме в Санта-Крузе.

– Как меня занесло на еврейскую ферму? Наверное, сидела на кислоте, – смеется она и на мгновение вновь становится собой. – Я все думаю, что если бы была добрее, со мной бы этого не случилось. А вдруг карма существует? И в следующей жизни я окажусь сороконожкой. Или тромбом.

– Ты ни в чем не виновата, – успокаиваю ее я. – И кармы не существует.

– Ты этого не знаешь.

Но я знаю. Потому что если бы карма существовала, рак был бы у меня, а не у Анны. Я глубоко вдыхаю, зная, что должна сделать. Все эти годы я хранила данное Джонасу слово. Но Анна должна знать, что ни в чем не виновата.

– Помнишь, как Лео все бегал по квартире с криками: «Почему?» Бил вещи и кричал на маму?

Анна кивает.

– Он винил себя за смерть Конрада. Но он был не причем. Это я виновата. – Я делаю глубокий вдох. – В тот день на лодке, когда Конрад умер…

– Я не хочу умирать, Элла, – перебивает меня Анна. – Не хочу, чтобы ничего больше не было… ни деревьев, ни тебя – только разлагающаяся плоть. Помнишь маму? И черви? – Она наполовину смеется, наполовину плачет.

– Ты не умрешь, – говорю я. – Я не дам тебе.

– Бедный Конрад, – шепчет она едва слышно. – Мне даже не было грустно.