Письма с Первой мировой (1914–1917)

Броды, 14-го июня 1915 г.

Милая Шурочка, вчера я тебе не писал. Собирался написать вечером, да не дали, помешали. А 12-е письмо вчера днем отдал сестрице в санитарный поезд, обещала бросить в Киеве. Новости у нас вот какие: вчера мы получили приглашение послать по одному солдату в управление для покупки лошадей. Мы их послали, но нам их вернули, сказали, что нашлись свои специалисты по лошадиному делу. Из всего этого мы вывели заключение, что, значит, нам лошадей дадут и не расформируют. А мы уже серьезно стали считаться с этой последней возможностью. Ходили вчера со Звездиным (преемником Смирнова) на станцию узнавать, не пришел ли наш груз. Но, увы, его и след простыл. Установлено одно, что вагон с этим номером через Броды не проходил.

Это вчерашние наши новости, а сегодня отряду Солтыка пришел приказ отправиться в Радзивилов помогать на станции при перегрузке раненых. Это, конечно, только временно, чтобы не сидели без дела. Нам приказов никаких не было. Вот и всё. В остальном наша жизнь здесь не налаживается как следует.

Квартира у нас такая: передняя, в которой спят солдаты и стоят чемоданы; большая комната, в которой помещаемся мы, т. е. Звездин (милый, простой и дельный володимерец), Пипериди (глупый и чванливый грек), Звонницкий[226], младший врач Звездина (из богатых купчиков-еврейчиков), Катович (которого ты знаешь только с одной стороны, лучшей) и я. Затем следует такая же большая комната, где тоже помещается команда, и кухня, выходящая на двор с колодцем и «учреждениями».

Компания у нас очень неровная, разношерстная. Чувствуем мы себя друг с другом нехорошо (за исключением Звездина и меня, когда мы остаемся одни). Катович молчит или говорит глупые дерзости. Звонницкий сравнительно безобиден, наиболее воспитан. Пипериди либо молчит, либо поучает, читает мораль, – нудный и скучный. Остается одна светлая личность – Звездин, вдвоем и отводим душу.

Он очень сдержан и спокоен, чего не скажешь про меня. Поэтому сегодня утром у меня была нелепая сцена с Пипериди. Дошло до того, что мне пришлось ему сказать, что если он себе позволит одно ругательство, то получит от меня пощечину. Он сразу стал тише, но всё же мне очень противно, что между «товарищами» возможны такие сцены. Катович вчера целый день держал себя спокойно, но вечером почему-то без малейшего вызова с моей стороны опять сказал мне дерзость. Я смолчал, только посмотрел на него удивленно. Сегодня мы опять молчим.