27 июля [
1909 г.]
2 часа дня.
Все хожу в лесу и думаю об осени, о театре, о Вас. О том – что будет этой зимой. Какие новые испытания для моей сумасшедшей [души. – вымарано].
Какой это важный год для меня. Для моей жизни.
Только больше мужества. Сила есть.
Твердость в душе большая.
Не падать духом. Не внушать себе скверных мыслей, проходить мимо всяких сплетен, злых взглядов исподтишка. Быть свободной, радостной. Жить для одного. Хотеть одного.
Не зависеть от человека.
Высоко построить свою красную башню, над людьми.
И если рухнуть с вышины434, то не потому, что человек расшатал мой замок, а потому, что жизнь, Бог – сломили меня. То, что сильнее, то, что одно должно властвовать над душой человеческой.
30 июля [
1909 г.]
8 ½ утра.
Серое осеннее утро. Капает дождь.
Небо задернуто серой пеленой.
Вероятно, надолго. Болит голова. Уже второй день – ломит лоб. Мне кажется, я немного больна – простудилась.
Занята ответом на Костино [К. С. Станиславского] письмо435.
1 августа [
1909 г.]. Суббота
3 часа.
Ходила в Пушкино. 4 письма от Юргиса [Балтрушайтиса]436, 2 от Юрочки [Ю. Л. Ракитина]. Оба пишут с любовью, с лаской.
Мне грустно сегодня. Тревожит мысль о зиме, о работе.
Сейчас так хорошо. В тишине, со своими. Ни о чем не хочется думать, ничего делать. Серое небо без радости, мокрые, печальные деревья.
Ведь вот одна мысль о театре – наполняет тревогой и грустью мою душу. И скорее бы уже все начиналось. Мечтаю о солнце – знойном и ослепительно-ярком. О прекрасной Италии, сверкающей яркими переливами красок.
Если этот год даст мне радость и успех в работе – летом уеду.
Уговорю Юргиса.
К солнцу, к солнцу.
Боже мой, целый год впереди.
Дай мне силы!
2 августа [
1909 г.]. Воскресенье
У меня скверный вид, слабость, и сплю я ужасно мало и тревожно. Отчего – не знаю.
Сейчас хорошо. Небо голубое. Воздух теплый. Ходили за грибами. Лес – красивый, стоит задумчивый и грустно улыбается.
Набрала красных листьев.
Осень.
3 августа [
1909 г.]
1 час дня.
Сегодня часа два бродила утром в лесу. Чудесный воздух – свежий осенний, прозрачный…
Лес так грустно-ясно улыбается. Я шла тихо-тихо, и такая благость была в душе, что хотелось молиться. Господи. Вот сегодня я счастлива – [чистая. – зачеркнуто] душа у меня чистая, мечты светлые.
Каждый день я считаю – сколько еще – и каждый день больнее, тревожнее сжимается сердце. – 10 дней.
Что-то там. Дай мне силы, Господи!
Помоги в работе.
Ни перед одним годом – не было так жутко.
4 августа [
1909 г.]
9 часов утра.
Целую ночь сегодня видела во сне Вас.
И сейчас еще вся под впечатлением сна.
Перечитала его письмо.
И, как всегда, было хорошо до последней строчки. А потом опять досада.
Милый. Все-таки я с радостью думаю о встрече с ним.
Где-то мы увидимся этой нашей осенью?
Тарасова [более позднее подчеркивание] тоже видала во сне.
На балу. – Он бросал в меня стеклами вместо конфетти. И изранил мне всю левую руку. И я говорила ему дерзости.
Когда я думаю об этом сезоне – я с гордой душой говорю – «Тарасова [вон. – вымарано]» – [его. – вымарано] не существует больше. Да. Надо прекратить.
1 час дня.
Прочла несколько страниц о той осени.
Тогда было хорошо.
Теперь, значит, – будет скверно.
5 августа [
1909 г.]
вернуться
434
Высоко построить свою красную башню, над людьми. И если рухнуть с вышины… – Аллюзии на пьесу «Строитель Сольнес» Г. Ибсена.
вернуться
435
…Костино письмо. – Письмо не обнаружено.
вернуться
436
4 письма от Юргиса… – Судя по всему, три из этих четырех писем (от 9, 24 и 25 июля) хранятся вместе в рукописном отделе ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. «Дорогой друг. Сижу в Самаре в ожидании поезда, чтобы ехать в Оренбург. После Москвы я много тысяч верст изъездил, много всего натерпелся. Эти странствия – моя родная почва, и я чувствую себя бодро. Хотя всем радостям бродяги предпочел бы сейчас неподвижно сидеть в каком-нибудь итальянском монастыре и тихо ждать чуда, в котором так нуждается моя душа. Я очень изменился, и Вы меня не совсем признаете за прежнего Юргиса. Я покажусь Вам либо хуже, либо лучше. Все больше дичаю душой, все больше ухожу в свои мысли и в свои замыслы. Милая девушка ничего не знает, как иногда мне трудно жить с моей тоскующей душой, с моей алчностью и с моим душевным расточительством. Но Вам-то что до меня? Все вижу Вас в Красоте, и чем глубже проникаюсь Вами в Красоте, тем горше тоска. Тоска! Скажу одно: моя душа – горная часовня с одинокой лампадой, где кто-то неутомимо шепчет слова молитвы за Вас. И больше ничего не скажу… Возможно, что нам лучше было не встречаться… Но – плывут белые хлопья облаков, простор и простор кругом, и неизмерима сила радости и боли в груди. Хорошо быть человеком! Жизнь стоит всех своих слез. В ней вспыхивают молнии и молнии. Пишите. Юргис» (Ф. 467. Ед. хр. 119). И еще два, уже из Оренбурга: «Дорогой Друг. Спасибо за строки. Завтра напишу Вам много. Ни Москвы, ни театра не бойтесь. Предсказываю, что Вы и там будете жить с „горящими глазами“. Вы, такая свободная, смелая и сильная душа. Повторяю, сильная. Как Вы можете жить иначе, раз Вы открываете другим столько негаданных возможностей, раз Вы учите нас жить… Ведь Вам принадлежат все васильки и все ландыши мира. И благоговение стольких сердец. Тоскую по Вашим тихим речам. Зарево солнца! Помните? Молюсь о Ваших крыльях. Ваш Ю. Балтрушайтис» (Ф. 467. Ед. хр. 120); «Дорогой друг. Какая-то тишина расширяет сейчас мой мир, и без того широкий и огромный. Такой огромный, что вся душа немеет и теряется. Вы знаете, что значит затеряться в своей собственной пустыне? Так страшно сердцу малости своей! Если Вы любите жизнь превыше всего, то я поражен какой-то угрюмой алчностью жизни. А ведь алчность – ненасытна. С этой алчностью я причиню много-много горя и боли, и Вам, и другим близким, и всем встреченным людям вообще. И, очевидно, плохо кончу. Эта алчность заставляла меня – вечно и вечно – прислушиваться ко всему, в чем искра жизни, вот почему я услышал столько ужасающей тишины, в которой теряются все краски радости и боли, все шумные игры и празднества. Тишина и только тишина! Милая душа – все думаю о Ваших крыльях. Вы – тот лермонтовский шестикрылый серафим. Ваша душа создана из ландышей и роз, из ландышей и роз. Моя – из скромных цветков терновника, оправданного тем, что из него был сплетен венец Спасителя… Не осудите за эту мистику. До завтра. Ваш Юргис» (Ф. 467. Ед. хр. 121). Все три письма цитируются по оригиналам; опубликованы: Baltrušaitis J. Laiškai. P. 180, 182, 183.
