…трудно освободить свою душу от влиянья всего этого сора. Еще недостаточно я выросла, еще мелко-мелко плавает душа. Что мне до Германовой, до всей этой компании девиц, завидующих, жадных, злых, вечно лгущих, вечно улыбающихся в глаза и со страстным нетерпением ждущих моего [низвержения. – вымарано]. Что мне до них? Я должна смело и гордо проходить мимо них, потому что я на голову выше их всех.
Что мне за дело до Немировича, [до Кости [К. С. Станиславского]. – вымарано]? Для Кости я игрушка, которую он каждую минуту может выбросить, а Владимир Иванович [Немирович-Данченко] – его я не понимаю – он чужой и далекий от меня, и что он за человек и как он ко мне относится, я не знаю. Да и зачем мне это все? – Я хочу играть, я хочу совершенствовать в себе актрису. Я уйду из Художественного театра, потому что выносить здесь то, что я выношу, – не под силу. В другом театре пусть будет в миллион раз хуже, я и не подумаю роптать. А этот театр. Он был моим храмом. Я вошла с молитвой в эти двери. Я обожала каждую вещь, которая стояла на этой сцене, – вот отсюда и моя горечь, моя боль, моя грусть в театре433. Но с этим надо кончить. Еще год. Ведь я так молода. Мне еще надо учиться, куда же сейчас идти в провинцию.
На год еще надо позабыть о своем разочаровании, о своей тоске. Закрыть глаза на все вокруг и думать только о работе, только искусством жить. А там будь что будет.
Пусть Бог благословит меня, и смело пойду куда-то…
[О, – вымарано] как прекрасна жизнь…
[За исключением фразы «Он был моим храмом» все подчеркивания более поздние.]
Каждый раз, когда я перечитываю [Вас. письмо, в душе остается досадливое чувство. Как он боится сказать какое-нибудь лишнее слово, как он ужасно осторожен. – вымарано]. О боже, это становится [скучным. – вымарано].
[Последняя строка на странице оборвана, следующий лист целиком вырван.]
18 июля [1909 г.]. Суббота
5 часов.
Через ½ часа должна приехать мама. Я рада. Уже целую неделю без нее. Как-то пусто в доме.
Я втянулась в тихую семейную лямку, полную своей кроткой ясной прелести. Мне нравятся всякие домашние заботы, бесконечное сиденье за самоваром…
19 июля [1909 г.]
Тупая боль в душе. [Дефект текста] вечер за окном. [Половина листа внизу оборвана.]
[Дефект текста.] Помоги мне!
Если бы я могла пожаловаться тебе на свою тоску, на свои печальные мысли. Ведь ты один у меня, а я не смею [открыть. – вымарано] рассказать тебе о своей печали, о своих томлениях, длинными днями, темными страшными ночами. Как мне тяжело жить!
Если бы ты знал! Ведь я не смею говорить тебе об этом.
При тебе я должна смеяться.
Ты хочешь, чтоб я была здоровым [дефект текста] человеком! Такая – я тебя [дефект текста] со мной хорошо [Половина листа внизу оборвана, одна или несколько страниц вырваны.]
23 июля [1909 г.]
Грустно. Хороший жаркий день, а на душе так гадко-гадко. Тревожно, что не пройдет лоб и надо будет или удирать куда-нибудь, или являться в театр с повязкой.
Боже мой, какая я незадачная.
Я уже знаю, что что-нибудь должно случиться. Не может быть, чтобы я пришла в театр – хорошенькая, с радостью и силой в душе.
Глаза глядят грустно.
Завтра в Москву.
[Только] бы не встретить никого из [дефект текста].
Конечно, встретила Германову.
Меня редко обманывает предчувствие.
25 июля [1909 г.]
8 часов вечера.
Гадко. Поссорилась с мамой.
Мне не надо с ней говорить о своих планах в будущем. Она слышать не может о моем намерении уйти из Художественного театра. Для нее это – ужас. Боже мой, как трудно решать. [Все подчеркивания более поздние.]
вернуться
433
А этот театр. Он был моим храмом. <…> моя грусть в театре. – Приведем еще один фрагмент мемуаров, «цитирующий» дневники, – для сравнения с подлинной дневниковой записью: «Смогу ли я уйти? Этот театр был для меня храмом. Я обожала каждую вещь, которая стоит на сцене. Вот откуда сейчас моя горечь и мои волнения…» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 109).
