28 августа [
1909 г.]
Я совсем спокойно обсуждаю все, что во мне происходит. Моя башня горит449. Пожар в полном разгаре. Еще немного, и останется один пепел. Все равно. Рано или поздно мы все умрем и будем лежать придавленные землей. Вот когда глядишь на небо, то так ясно чувствуешь ничтожество человека – его смешное карабканье, шаг за шагом все выше на гору. Кому это нужно? Жить надо. Любить солнце, небо…
Ничего не делать…
Только дышать, любоваться красотой мира Божьего.
Был один день – когда я страдала и так много плакала.
А сейчас ничего…
Я спокойна.
Я ничего не знаю. Что будет дальше? Что я буду делать? Сейчас – я больна. Жду Катаняна450. Поговорю с ним, пусть он поможет мне всех обмануть. Неделя мне нужна. На обсужденье.
Один исход для моего ухода из театра – болезнь. Другого выхода нет.
Пусть неделю будет: «засорение кишок». Не знаю, как устроюсь дома, как обману своих. Потом через неделю я приду в театр – разбитая и худая, а там буду доканчивать себя постепенно дальше. Мало есть и прочее…
Не знаю, что изо всего этого выйдет.
29 [
августа 1909 г.]
4 часа.
Вчера вечером сидел Юрочка [Ю. Л. Ракитин]. Я не знаю, что мне делать. Я думаю много – и ничего не надумываю.
Неделя…
Это – с натяжкой. Больше нельзя. А что потом?
Что мне делать?
Юрочка ни в коем случае не советует бросать Художественный театр.
Но что же, что же мне делать? Я не могу играть Верочку. Я не чувствую ее ни в одном моменте.
Я мечтаю об Офелии451.
И вот мечты мои разбиваются.
Если Верочка не выйдет – мне не дадут Офелии. [Карандашные подчеркивания, судя по всему, более поздние.]
Научи меня, Господи!
30 [
августа 1909 г.]. Воскресенье
8 часов утра.
Надоело лежать. Спать не могу.
Сегодня жду Вас. Просила передать ему, чтоб зашел. Не очень верю, что придет, – а все-таки жду.
Что я скажу ему? – Я не знаю.
А ведь именно с ним надо переговорить.
Боюсь, как бы не пришли сегодня Книппер или Костя [К. С. Станиславский] навещать.
Вечер.
Был Юра [Ю. Л. Ракитин], Василий Васильевич [Лужский].
вернуться
447
После беседы «Месяц в деревне». – Вернувшийся накануне в Москву К. С. Станиславский проводит совместно с Вл. И. Немировичем-Данченко беседу со всеми исполнителями «Месяца в деревне» И. С. Тургенева. Вечером репетирует у себя на квартире с двумя составами исполнителей ролей Верочки (А. Г. Коонен и Л. М. Коренева) и Беляева (Р. В. Болеславский и В. В. Готовцев) два с половиной акта в присутствии И. М. Москвина. См.: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 196.
вернуться
448
Днем сидела на репетиции — с 12 [до] 4 часов. – Репетировался третий акт «Месяца в деревне». См.: Там же.
вернуться
449
Моя башня горит. – Аллюзия на пьесу «Драма жизни» К. Гамсуна.
вернуться
450
Катанян Владимир Петрович – врач.
вернуться
451
Я мечтаю об Офелии. – Роль Офелии в спектакле «Гамлет» Г. Крэга, К. С. Станиславского, Л. А. Сулержицкого, где Гамлета исполнял В. И. Качалов, А. Г. Коонен не сыграет, хотя в первоначальном распределении ролей ее имя фигурирует, да и в распределении ролей от марта 1910 г. оно сохранялось (см.: Бачелис Т. И. Шекспир и Крэг. М.: Наука, 1983. С. 236, 262). Т. И. Бачелис пишет: «На роль Офелии назначены были четыре исполнительницы, но репетировали две, А. Коонен и О. Гзовская. Впоследствии Н. Чушкин писал, что „на роли Офелии столкнулись интересы двух талантливых артисток“. Это верно, хотя уравнивать в масштабе их таланты не следовало бы. Кроме того, столкнулись не только разные дарования, но и разные толкования роли. Гзовская, подхватывая идею „чистоты“, хотела играть „какую-то добродетельную Гретхен, и при этом обязательно красивую“. Симпатичный образ, который виделся Станиславскому и Немировичу, она превращала в банальный. Станиславский этого не замечал, скорее всего потому, что Гзовская была в ту пору одной из самых экзальтированных поклонниц „системы“. Коонен же на репетициях пыталась хотя бы отчасти осуществить замысел Крэга: ей представлялось, что в начале трагедии Офелия скована „железными правилами дворцового этикета“, в сцене безумия сперва „похожа на грубую уличную девчонку“, а только затем, в миг „душевного просветления“, должна предстать „в ореоле той пленительной душевной красоты, которая навсегда поразила воображение датского принца“. Вероятно, Коонен была близка к цели, ибо Крэг однажды назвал ее „идеальной Офелией“, а Гзовскую считал всего лишь „красивой актрисочкой“. Когда у Коонен роль отняли и Офелией завладела Гзовская (в 1911 г. Станиславский репетировал уже только с нею), Крэг из‐за этой перемены исполнительниц „терзался больше всего“» (Там же. С. 276). В итоге Офелию в спектакле исполняла О. В. Гзовская, а позже В. В. Барановская. Т. И. Бачелис размышляет: «Мы можем только гадать, сумел или не сумел бы Крэг переубедить Станиславского и хотя бы отстоять Коонен, если бы он в 1911 г. во время репетиций находился в Москве. Так или иначе, свою Офелию он не увидел» (Там же).
