В пору скошенных трав

Мысль, ударившая у Красных ворот, стала навещать все чаще и перестала казаться неожиданной, перестала ударять. В конце концов Егор сказал о ней маме.

Мама, как ни удивительно, с мыслью этой сразу же согласилась, удивилась, почему сама не додумалась до простого такого выхода, и села писать письмо деду. Такое же примерно письмо, как в начале сорок второго, когда Егор после больницы был очень слаб…

Он спросил в канцелярии, можно ли перевестись в деревенскую школу, и сказал причину. Оказалось, делается это очень просто. Решение его одобрили и даже позавидовали, что есть где подкормиться, и его тем самым ободрили. Правда, с уходом Егора в классе оставалось всего семь учеников, но ведь разница не велика — восемь или семь…

С Аликом, вот с кем тяжело было прощаться. Егор, как вошел, сразу и сказал, что уезжает, и Алик обиделся, не хотел слушать никаких объяснений, бросился на кушетку, и в подушку уткнулся лицом, и лежал так. И тогда Егора осенило: Алик тоже приедет в деревню, и они вместе устроятся учетчиками в МТС и заработают гору хлеба на зиму.

Алик перевернулся на спину, молчал еще, но Егор видел, что ему предложение понравилось.

Это был грустный и прекрасный вечер.

Алик остался лежать на кушетке, а Егор угнездился в старом кресле. Не двигаясь, не меняя поз, они провели так несколько часов, изредка перекидываясь словами. Со стороны показалось бы, что они вовсе молчат. Но они по-своему беседовали, наслаждались тем, что вместе и что всякий миг можно услышать голос друга.

Сначала слова подплетались хлебные и картофельные, и из них свивались мечты о будущем сытом благополучии, и уже сама возможность такого благополучия усмиряла голодное подсасывание…

Когда же пришло умиротворение и даже как бы насыщение от картин обилия, нарисованных в синей полутьме (Алик уверял, что лампа, которой пришлось заменить обычную перегоревшую, — «лунная», а не синяя), друзья перенеслись в выси, никак не связанные с предыдущим разговором.

После длительного молчания и полусна Алик воскликнул:

— Где вы, грядущие гунны!..

И тотчас вслед за ним Егор полетел в небеса поэзии и устроился на любимой полке этих небес — пробормотал в ответ:

— Морду в кровь разбила кофейня…

И получилось так, что начатые тем и другим строки совпали, и они продолжали декламировать хором:

— По вечерам над ресторанами…

Это было замечательно. Им так понравилось, что они остаток вечера провели в хоровом распевании стихов.

Они не сменили поз, ни разу не встали, не пошевелились, сберегая остатки сил; и летали, парили в высоте, пока худосочные тела их покоились в узкой комнатке, заставленной пыльной мебелью…

Это был прощальный пир.