На краю одиночества [litres]

– Я, пожалуй, пойду? – Светлана поднялась на ступеньку и тихо добавила: – Извините… она, наверное, не в себе. А вам стоит поспешить. Я не уверена, но отец… он сказал, что сегодня проблема решится. Правда, боюсь, он не думал, что так, и я не знаю, что должно произойти. Только не здесь…

Надо поспешить. Глеб знал, что не успеет.

И не удивился, увидев Земляного с парой коней.

– Я подумал, что так оно будет быстрее. Дед говорит, что в полночь к нам заглянут. И что, возможно, кто-то снимет защиту.

Он отвел взгляд.

Снять защиту невозможно, а вот открыть калитку, маленькую такую калитку, которая надежно упрятана под косами плюща, легко.

Только не у каждого получится.

Больно? Немного. И хотелось заорать, послать их всех, но вместо этого Глеб подобрал поводья, провел ладонью по морде чужого жеребца и спросил:

– Анна?

– За ней присмотрят. Дед сказал, что это теперь не наши игры, но если ты будешь упорствовать, то хрен с тобой. А ты будешь упорствовать?

– Буду.

Тьма была спокойна. Она теперь чувствовала Анну, ее близость и ее состояние, отчего-то на редкость умиротворенное. И это умиротворение заставляло Глеба нервничать куда сильнее, нежели недавняя пустота.

Почему она не беспокоится? Так ли верит в скорое спасение?

Он взлетел в седло, и жеребец присел, готовый подняться в свечку. Он затряс головой, запрядал ушами и принял в галоп, с места, будто чувствуя настроение всадника.

– Ты шею-то не сверни! – донеслось в спину.

Не свернет. Как-нибудь… не свернет.

Грохотали подковы, высекали искры из камня, еще немного – и сама дорога вспыхнет.

Дома. Улицы. Люди.

Небо из хрусталя и луна на витрине. Собственная тьма, которая обволакивает коня, входит в тело его, меняя. Так быстрее. Так надежней.

Где-то сбоку рявкнул выстрел, но тьма поглотила пулю и ответила. Тонкой нитью скользнула она в разодранный воздух, чтобы нырнуть в черную утробу дула, чтобы развернуться там, оплести металл, сжирая его. Далекий крик заставил Глеба обернуться.

Ничего.

Ночь темна. А покойники… покойники случаются. Не следует злить некроманта. Он услышал эхо этой смерти и привычно вобрал в себя силу. Кольнуло сожаление: убивать было не обязательно. Но он устал притворяться терпеливым. Понимающим. И просто устал.

Еще улица.

И конь спотыкается, хрипит, падая на мостовую, он перекатывается, норовя подмять под себя всадника, но Глебу удается спрыгнуть раньше, чем истрепанные тьмой лошадиные бока касаются камня. Он уходит от вспышки пламени, а у жеребца не получается.

Конь визжит.

Тонкий детский голос. И до Глеба долетает эхо боли и обиды. Лошади не виноваты, что люди воюют. Он обрывает нить этой жизни.

Во имя милосердия.

Поднимается.

Почему-то болит голова. Очень нехорошо болит, виски сжимает с двух сторон, и кажется, что от давления этого череп вот-вот треснет.

Височные кости вообще хрупки.

Глеб подносит руки к носу. Кровь льется свободно, марая и без того не особо чистый костюм. Он закрывает глаза, трясет головой… Чем его задело? До дома недалеко, а где-то сзади грохочут выстрелы, часто, дробно… Пулемет?