На краю одиночества [litres]

Ожог останется. Определенно. У нее кожа такая, чувствительная.

Мужчина обходил княгиню, а та следила за ним, чуть наклонив голову, улыбаясь мечтательно, будто бы и не видела необычного в этой встрече.

Оскалился было Аргус.

И Анна сказала:

– Сидеть.

– Умная у нас девочка получилась… не того ребенка я оставила. – Княгиня присела на край стула и предложила: – Поговорим? Или ты снова занят? Дети, познакомьтесь, это ваш отец – его императорское величество Александр Николаевич. Не знаю, дозволено ли вам будет обращаться по имени, мне когда-то высочайше разрешили… Скажи, тогда ты меня любил? Хотя бы самую малость?

– Любил.

Он остановился у стеллажа, тронул крохотные кашпо с хавортиями и покачал головой, будто бы удивляясь и этому дому, и цветам.

Главное, чтобы не повредил. У «голубого зеркала» как раз детки наклюнулись, Анна обещала поделиться, «темное пламя» только-только укоренилось, а вот крошка «снежинка», усыпанная белыми иглами, точно и вправду снегом припорошенная, просто стояла, привыкая к новому для себя месту.

– Тогда… почему?

В этот вопрос она вложила все свое удивление.

И обиду, столь давнюю, древнюю даже, что она закостенела, охватила душу соляным панцирем невыплаканных слез.

– Так сложились обстоятельства.

Его императорское величество снял все же маску, пристроив ее на кофейном столике, и теперь Анна вполне себе убедилась, что Александр Николаевич весьма похож на сына.

Вернее, сын на отца.

Те же обыкновенные черты лица, несколько крупноватые, напрочь лишенные всякого изящества. Та же сутуловатость и манера разглядывать собеседника, будто бы решая, годный он человек или же не стоит внимания.

Баки с сединою. И седые волосы, собранные в короткий хвост. Черная лента на нем словно знак траура. Какого? По кому? Не по Анне ли?

– И все? – Княгиня стиснула кулачки. – И… все? Обстоятельства?

– А что ты хочешь услышать?

– Правду! Я хочу услышать правду, а не эти… бестолковые отговорки. Ее ведь уже нет! Давно нет, а ты все еще боишься?

– Я никогда ее не боялся.

– Тогда…

– Уважал. Прислушивался. Верил, что матушка не желает мне зла. – Его императорское величество поставил на ладонь горшок с полосатой хавортией.

Что за сорт? И почему название его вдруг вылетело у Анны из головы? У нее ведь не так много вариегатных суккулентов, чтобы забыть. И сорт этот она помнила, как искала, списывалась. Отдала взамен пару черенков барбариса с огненно-красною листвой. Как ждала.

И волновалась, что почта, обычно не подводившая, вдруг сделалась медлительна.

Теперь же получается, что название… Анна подняла руку, коснувшись виска, наморщилась, пытаясь вспомнить изо всех сил, но не выходило. И главное, она прекрасно отдавала себе отчет в неуместности этих попыток, а бросить не могла.

– Уважал, стало быть… и уважение к ней значило для тебя больше, чем моя любовь? – темные ресницы опустились, скрывая тьму в глазах. – Ты ведь… ты не просто бросил меня. Ты позволил ей меня проклясть, а потом… потом отвернулся, будто бы ничего не произошло.