На краю одиночества [litres]

Стозевны. Стоглазы. Когтисты и голодны.

Глеб почувствовал, как натянулась ткань мира и привлеченные пролитой кровью твари изготовились сделать шаг.

Кто-то охнул.

– По-моему, достаточно. – Земляной отряхнулся, и тьма слетела с него комьями грязи. В следующий миг мир стал прежним, разве что граница все еще ощущалась нестабильной. – И это вас касается…

Он сдернул полог.

Десятка два… немного, но достаточно, чтобы солгать о толпе возмущенных горожан. И толпа будет; заведенная речами, она приближается к дому. Глеб слышит и крики, и пьяные голоса.

Звон разбитого стекла.

– Смерть темным! – этот крик проносится по улицам, и его подхватывают многие голоса.

Кто бы ни задумал спектакль, он постарался.

– Мастера! – взвизгнул кто-то и, верно со страху, нажал на спусковой крючок. Только ничего не произошло.

Ржавчина доедала металл.

– Смерть… – Толпа приближалась с двух сторон. И теперь Глеб отчетливо ощущал ее настроение. Чем-то это походило на слияние.

Исчезли люди разумные в той или иной степени. Боязливые. Или храбрые. Бестолковые. Имеющие собственное мнение. Кому в толпе дело до чьего-то там мнения? Она переварила их всех.

Старых. Молодых. Здоровых и не слишком. Красивых, уродливых, обыкновенных… тех, кто еще утром раскланивался с соседом, обмениваясь сплетнями…

Дай нож, и он вопьется в горло этому соседу, а толпа лишь взвоет, радуясь пролитой крови. Она, чудовище, сама по себе.

Безумна. Бездумна. И голодна.

Глеб ощущал этот голод, как и страх, обуявший людей. Что им обещали? Простое дельце? Прийти в дом, дождаться, когда дверь откроют, и вырезать всех, кто в доме найдется. А потом… потом уже толпа.

Огонь.

И как после разобрать, кто прав, кто виноват.

– Знаешь, дорогой мой товарищ, – Земляной вытащил тьму в явь, слепив из нее уродливый шар, – мне всегда казалось отчасти несправедливым, что в большинстве подобных историй отвечают за содеянное вовсе не те, кто и вправду виноват.

Тьма была податливой, и когда ее набралось достаточно, Алексашка поднес ее к губам и подул. А Глеб добавил силы.

Проклятие развернулось в воздухе, выплеснуло тончайшие нити.

Кто-то закричал. И заткнулся.

– У вас будет шанс, – сказал Алексашка, глядя на людей с той улыбкой, с которой порою малюют святых. – Два дня, чтобы явиться в управу и написать чистосердечное признание.

– Глеб! – опомнившись, Елена кинулась к нему, вцепилась, прижалась и зашептала: – Глеб, как хорошо, что ты пришел… я…

– …пыталась меня отравить, – это произнес Даниловский и, кивнув, добавил: – Я должен отметить, что, несмотря на ваше нежелание касаться данной сферы, проклятия у вас получаются на удивление интересными. Я бы не отказался от схемы, если позволите…

– Он меня… он меня… – Елена заламывала руки, оглядываясь то на Даниловского, который выглядел, по обыкновению, спокойным, даже несколько отстраненным, то на Земляного, то на тело, вытянувшееся у калитки. – Он меня домогался!

– Боюсь, вы не представляете для меня интереса как сексуальный объект. – Легкий наклон головы. И в этом видится насмешка.