Мусор

И Женя… Чудесная, тонкая, мудрая Женя. Неужели она тоже располнела, как Даша? Неважно. Разве можно её считать плохой? Какой бы ни была она сейчас, злой стать точно не смогла бы. Но как живёт она здесь? Говорит со всеми этими людьми, которые тогда уже не понимали её и считали придурковатой? Столько лет: работает, растит детей! Зачем?.. Уж перед ней-то точно были совсем другие перспективы. Что, если бы он не повёл себя тогда так по-идиотски, если бы она и правда поступила в Москву, чтобы быть рядом с ним, они закончили бы институты, жили вместе… Что?

Саша шёл уже в черте города, снова свернув в сторону центра, не в силах идти в этот дом, о котором столько страшного, тёмного вдруг вспомнилось, мимо старинного здания, принадлежавшего, верно, ещё какому-то купцу, в котором теперь располагался военкомат, с красивой лепниной над большими окнами и под козырьком, с колоннами, ещё одним необъяснимым распоряжением выкрашенного в мутно-жёлтый цвет. Возле деревянного столба, поддерживавшего электрические провода, мучились со стремянкой два мужика, одетых в служебные комбинезоны. Держа лестницу с двух сторон, они, высоко задрав головы, задумчиво смотрели ввысь.

– Ну, что? Слева поставим? – спросил один.

– Ды чёрт его знает… Там вон клён мешать будет.

– Да-а. А если справа, то, гляди, можем и не дотянуть…

В согласном молчании они замерли, продолжая синхронно переводить взгляды, направленные из-под поставленных козырьками ладоней, слева-направо. Саша прошёл мимо, так и оставив их, как скульптурную группу.

«Если в Москве всегда кажется, что что-то невероятное и решающее происходит где-то, не с тобой, но совсем рядом, то здесь оно разворачивается прямо тут же. Самое главное. Мужики не торопясь пытаются чинить проводку. А вот собака, опрокинув мусорную урну, тащит из неё что-то съестное, пока издали за ней завистливо наблюдает чернильный ворон. Или посреди клумбы с одними сиреневыми сентябринками мотает тяжёлой головой последний жёлтый подсолнух – наверное, пустоцвет, раз его до сих пор никто не решился сорвать на закуску для уличной пьянки». Как часто бывало, мысли медленно и подробно разворачивались в его голове в красивый текст.

Он свернул на улицу, ведущую к площади.

«Может быть, они и правда знают что-то, москвичам недоступное? Ну, вот эти вот бредни про глубинный народ, скрепы, традиции и прочее… Нет, конечно, ничего они специально не хранят и не осознают. Но может, в этом и есть секрет? Они просто дают случиться тому, что должно – и после не держат зла, не сожалеют, умеют плюнуть и забыть? Или я что-то путаю, и это совсем на них не похоже? Чёрт, рассуждаю, как о чужих людях, всё время себя им противопоставляю! Может, не надо думать о них, как о подопытных на препарационном столе? В конце концов, если это зачарованный край, то возможны и чудеса: бесплодные женщины беременеют, грехи отпускаются, а вредительский завод просто не будет построен».