Маргиналы в советском социуме. 1930-е — середина 1950-х годов

Сказанное выше имеет самое прямое отношение к появлению в современной отечественной историографии целенаправленных попыток пересмотреть как будто устоявшиеся в начале 1990-х гг. политико-правовые оценки репрессивной политики советского режима после 1917 г. (правовые акты, осуждавшие массовые репрессии и реабилитировавшие их жертвы) и вновь вернуться к прежним оценкам советской эпохи, которые легитимизировали государственное насилие и террор в отношении граждан. В частности, это характерно для историко-правового исследования, подготовленного Л. П. Белковец. Автор не отрицает того, что политический режим, установившийся в СССР, следует квалифицировать как недемократический (тоталитарный), добавляя далее: «Тем не менее можно утверждать, что все мероприятия советской власти в рамках существующего режима, во всяком случае, в изучаемое мною время, являлись легитимными, поскольку одобрялись основной массой населения, были подкреплены законодательной базой, частично известной обществу (легальны)»[436]. Продолжая следовать избранной логике (если насилие легитимно и облачено в правовую форму, значит оно правомерно), Л. П. Белковец переводит анализ репрессивных практик советского государства в плоскость правовых терминов, определяя действия сталинского государства в отношении спецпереселенцев как «специальный административно-правовой режим» (САПР), считая последний отнюдь не репрессивным. По ее мнению, «депортация немцев 1941 г. не носила репрессивного характера, она проводилась на основе нормативных правовых актов, принятых в соответствии с Конституцией СССР 1936 г. государственными органами, облеченными соответствующими полномочиями…»[437]. Кроме того, немцы, перевезенные в восточные районы, оказались под действием САПР, режима комендатур, только с 1944 г., а до этого времени они находились, как и все советские граждане, в тех же условиях, включая и гражданские права, и относительную свободу передвижения[438]. Признавая правомерность легитимного насилия государства в экстремальных условиях военного времени, Л. П. Белковец посетовала лишь, что «никакими благими намерениями нельзя оправдать ужесточение режима после войны»[439].