Маргиналы в советском социуме. 1930-е — середина 1950-х годов

Отмеченная выше инициатива ГУЛАГа на поверку оказывалась не столь уж необычной. Следует вспомнить, что еще во второй половине 1930-х гг. репрессивные органы, которые никак нельзя было бы упрекнуть в демократизме, по меньшей мере, уже трижды поднимали этот вопрос. Почему ставился этот вопрос и почему он не решался? Во-первых, потому, что т. н. директивные органы считали «кулацкий» вопрос в его репрессивно-экономическом измерении принципиально решенным к середине 1930-х гг., когда экономика спецпоселений оценивалась как достаточно окрепшая, а «кулаки» — осевшими в местах нового расселения, протестный потенциал данной категории считался исчерпанным. Другой аспект проблемы — почему ее решение отложилось до конца сталинской эпохи — лежит, скорее, в природе политического режима, в том его измерении, который являлся доктринально-пропагандистским. Потенциал «кулака» как органической части совокупного образа «врага народа» не только не был исчерпан, но и относился к числу постоянно возобновляемых пропагандистских ресурсов. Другая причина — организационно-экономическая: однажды сформировавшись, система принудительного труда имела свою логику расширения и воспроизводства, ликвидация спец(труд)поселений не входила в планы сталинского руководства. Наконец, Вторая мировая война, одним из признаков которой стали массовые депортации, фактически продлевала период существования крестьянской ссылки, ставшей по сути моделью и фундаментом, на которой создавалась новая этническая ссылка военного и поствоенного времен.

Не случайно поэтому вместо упразднения «трудссылки» в 1944 г. произошла коренная реорганизация системы спецпоселений как таковой, ее режимно-«правовых» оснований. «Трудссылка» оказалась встроенной во все увеличивавшуюся в размерах этническую ссылку. 7 февраля 1944 г. приказом НКВД вводилось в действие Положение о районных и поселковых комендатурах, согласно которому создавалась жестко унифицированная структура «по обслуживанию спецпереселенцев». По своему содержанию и направленности данное Положение в максимальной степени учитывало, а иногда и полностью заимствовало опыт организации и функционирования крестьянской ссылки 1930-х гг. Одновременно в разделе «Права и обязанности спецпереселенцев» присутствовали те же самые признаки квазиправовой системы, когда провозглашаемые права «гасились» на практике множеством взаимосвязанных режимных ограничений и дискриминаций. В частности, п. 15 «Положения…» гласил: «Спецпереселенцы пользуются всеми гражданскими правами за исключением некоторых ограничений, предусмотренных отдельными решениями органов государственной власти». Если учитывать, что их передвижение ограничивалось комендатурами (п. 21), то далее трудно говорить о реальном наполнении «гражданских прав»[452]. Принятое 8 января 1945 г. постановление СНК СССР «О правовом положении спецпереселенцев» закрепляло данный вопрос уже на уровне законодательного акта и фактически последнего в ряду таковых в сталинскую эпоху. «Правовое поле» и в нем оставалось апробированным ранее режимным пространством. В п. 1 постановления отмечалось: «Спецпереселенцы пользуются всеми правами граждан СССР, за исключением ограничений, предусмотренных настоящим постановлением». Далее же следовали четыре других пункта, отдававших жизнедеятельность спецпереселенцев в полное ведение НКВД и посвященных перечислению обязанностей и того, на что они права не имеют (обязанность заниматься общественно-полезным трудом, сообщать о всех изменениях в составе семьи, строго соблюдать режим спецпоселений и не отлучаться за пределы района расселения)[453].