Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — июнь 1941 года

Итак, Молотов расставил последние акценты и в какой-то мере прояснил всю ситуацию. В принципе договор с Турцией не представлял в тот момент нечто исключительно важное для Советского Союза. Главное состояло в том, что все перипетии вокруг договора должны были ответить на вопрос о степени договоренностей СССР с Германией и ее отношений с Англией и Францией. Договор с Турцией, видимо, помог бы советскому руководству несколько дистанцироваться от Германии и ослабить впечатление о их взаимозависимости перед всем миром. Но в то же время подписание этого договора не было изолированным шагом, он шел бы в неразрывной связке с Тройственным пактом. И подписание советско-турецкого договора, причем публичное, было бы очевидным жестом в сторону Англии и Франции, чего в Москве всячески старались избегать. Кремлевские лидеры, как мы знаем, поддерживали контакты с Англией и Францией, но делали это весьма закрыто и в ограниченных масштабах, особенно относительно Франции.

В то же время был, конечно, большой соблазн для Сталина закрепить советские позиции на южных границах, в районе Черноморских проливов и на Балканах. Видимо, Германии пришлось бы проглотить возможное подписание договора СССР и Турции, но в Москве начали трудные переговоры с Финляндией, только что были подписаны договора со странами Прибалтики и т. п. И во всем этом советские лидеры нуждались в поддержке Германии. Кроме того, опыт прошлого продолжал вызывать недоверие в Москве к «обещаниям» Англии и Франции.

Все это в совокупности и предопределило тот образ действий, который выбрали в Москве. Но из приведенной беседы Молотова с германским послом становится очевидным и то, что в Москве сделали тактическую ошибку, положившись на мнения и советы Риббентропа и других германских дипломатов. Именно этим, очевидно, объясняются явно противоречивые шаги советских лидеров, полагавших (по мнению в Берлине), что Турция не решится подписать договор с Англией и Францией в результате энергичного нажима Советского Союза. Продолжение переговоров с Турцией и более гибкая позиция на них, вероятно, позволили бы Москве вести дальше сложные маневры.

В Москве недооценивали стратегические интересы Германии на Балканах. Уже скоро советскому руководству пришлось думать о противодействии германскому проникновению в этот регион.

Существенное влияние на проблемы вокруг Турции оказывала и позиция англо-французского блока и особенно Франции. Турецкому руководству были поставлены довольно жесткие условия с отказом согласиться на любые изменения в подготовленном Тройственном договоре. Тем самым уменьшались тактические возможности Турции на переговорах с Москвой. Французские лидеры не верили в искренность советских намерений и опасались, что СССР использует ситуацию, чтобы закрепиться в районе Средиземного и Черного морей, открывая путь на Балканы и к тому же прокладывая дорогу в этот регион и для Германии.

Политика Англии была несколько более сбалансированной. Британские лидеры хотели использовать советско-турецкие переговоры для своей большой игры в Европе, считая возможным пойти на большие уступки Москве в целях противодействия Германии. К этому призывали в Лондоне ряд политических и общественных деятелей, группирующихся вокруг Черчилля. Но и для Англии район Турции и Проливов были путем к британским владениям на Среднем и Ближнем Востоке и в Индии. И английский истеблишмент стремился противодействовать проникновению в тот регион и Германии, и Советского Союза. Английская политическая элита видела свою главную цель в ослаблении советско-германского сотрудничества, а интересы СССР в этом регионе мало учитывались в Лондоне.