Право рождения (СИ)
- Автор: Gusarova, Оплачко Светлана Sиничка
- Язык: русский
- Жанр: Магический реализм
Электронная книга - «Право рождения (СИ)». Краткое содержание книги:
— Ну и жопа, — простонал после раздумий Айвазов, закрыв лицо ладонями.
— Ни прибавить, ни убавить. — Борзой отрезал кончик нитки и оценил результат: — Вроде ровно.
— Отлично, — поддержал его старший. — Вопрос в том, дальше что.
— Останемся тут, пока ты не поправишься, — как само собой разумеющееся предложил Тим.
— Ну нет, не годится. — Илья сделался строгим. — Они близко и понесли потери в битве. Их бы тут и накрыть! Как правило, подии создают не слишком дальние порталы. Они изрядно выматывают. Я мало знаю таких, кто может прыгать действительно далеко. В большинстве своем — в пределах владений одной-двух ведьм.
— Вот так, — омрачился Тим. — В пределах владений одной-двух ведьм, а также в посмертье.
— Эй, вы, трое! Где Каброн? — властно обратился Илья к духам.
— Близко.
— За перевалом.
— За соседним перевалом их деревня, — поделились духи.
— Или за другим соседним, — прибавил первый. — Каброн близко.
Илья широкой, прохладной ладонью взял Тима за запястье, и сердце Борзого застучало чаще.
— Вот видишь. Преследуй.
— А ты? — Младший чернобог распахнул на старшего синие глаза. — Ты как же, родимый?
— Я для тебя обуза. Отлежусь здесь.
— Я тебя в таком состоянии не оставлю! — было запротестовал Тим, но Илья сжал его руку сильнее.
— От меня не убудет. Я дикий зверь, отосплюсь, оклемаюсь. А вот времени у нас нет. Лети, Тимур. Найди их.
— Илюша! — умоляюще воскликнул Тим, совершенно не представляя, как он бросит Айвазова больного одного в горах. — Ерёма! Останься с ни...
— Забери духов с собой, — и тут возразил старший. — Они тебе пригодятся больше, чем мне. Они натасканные, а обо мне могут похлопотать любые, кому я прикажу. — И на нескрываемую тревогу в глазах Тима он ответил: — Я выживу, не волнуйся. Как-то же вырос, а ты знаешь мою историю. И прости, что задержал.
— О чём ты, друже! — воскликнул Тим, бережно обнимая Илью. — Это ты меня прости.
— Прощу, — тот потрепал однобожника по макушке, — если найдёшь их и покрошишь за нас двоих.
Тиму было тяжко и совестно прощаться с Ильёй, но его правота сомнений не вызывала. Айвазов улыбался, хоть и выглядел измождённым, и Тим уверился, что старший однобог крепче, чем кажется. Сборы были недолгими. Борзой оставил медикаменты, кислород, всю еду и всё тёплое Илье, чтобы тот не бедствовал, пока длится преследование. Оседлал Цеффири и в манере Ильи приказал призрачным проводникам отыскать лагартос. Неожиданностью стала начавшаяся в горах метель. Борзой надел шлем, который часто применял как защиту от ветра, и обернулся назад. В пещере Ильи мирно потрескивал костёр, а старший чернобог лежал в спальнике и провожал его тёплым, напутственным взглядом.
— Я разберусь с ними и вернусь, — твёрдо обещал ему Тим, хотя сам был ой как не уверен в успехе.
— Разберись и возвращайся, — последовал благословляющий отклик.
====== 69. В одиночку и не только ======
«Я видел сон, он был реален. Услышал птицы крик, он душу рвал. Твой облик ясен, но печален. Вслед за собою в неизвестность звал...»{?}[песня «Романс о слезе» группы «Эпидемия».]
Илья с усилием приоткрыл веки и увидел ровно то же, что и час назад, когда провалился в прошлое беспамятство. Чернеющий свод пещеры над собой. Костёр больше не потрескивал, он давно потух, а призвать келе для того, чтобы согрели, у Айвазова недоставало сил. Последнее его упорство перед натиском невзгод сломилось от удара Тимкиной Подписи и кровопотери. Накатывающие вновь и вновь приступы абстиненции мешались с нехваткой кислорода, голодом и жаждой, с болью в ранах, новой и старых. Воду из походного гермомешка Тимура он выпил — уже и не помнил, когда, а новой добыть не смог. Снеки, консервы, сублиматы — всё съестное хранили сумки в паре шагов от него. Но Айвазов будто прирос к остывшему спальнику, лишённый сил не то, что добраться до кислородной маски или еды — поднять голову. Борзой отправился в темень биться, в одиночку, с хитроумными врагами, оставив Илью сражаться с собственными слабостями. Внутренний карман снятого с Ильи скафа — на расстоянии вытянутой руки от его постели по-прежнему хранил спасение — непочатую с отлёта к вулкану флягу коньяка. Дотянись, открой, избавься от мук... Но Илья не мог дать слабину. Обещал Борзому справиться, сам, своими силами, и не мог нарушить данное слово. Такой близкий и желанный коньяк был недоступен.
С Ильёй остались только боль да бесконечные тяжкие раздумья. И ещё — воспоминания.
Будучи мальчишкой в детдоме, Илья часто прятал психику от окружающей жестокости в воспоминаниях. Пытались ли его избить или опустить старшие, унижали ли воспитатели, отбирали игрушки или недодавали порцию еды — Илья погружался в воспоминания и там находил спасение. Тёплые меха родного чума, вкус горячей мясной похлёбки, топот оленей и перестук рогов. В крохотных ручках Ыляку аркан, он умеет обращаться с ним чуть ли не с пелёнок. Мягкие и удобные унты ведут его по склону сопки, а там вдалеке мама собирает сладкую морошку. Она всегда приходила к нему доброй и приветливой. Расчесывала костяным гребнем потоки чёрных волос, обтекающие круглое, скуластое лицо, похожее на румяную сдобу, улыбалась, звала к себе, целовала — носом об нос, как теперь уже не делают и эрси.
— Ыляку, — приговаривала, поправляя на сыне малицу, — мой красивый и сильный Ыляку.
«Ыляку, посмотри что ты сделал!»
— Я не хотел... — ветерком прошелестел Илья, прикрывая глаза и тщетно пытаясь вернуть образу мамы доброту и участие.
«Из-за тебя они погибнут! Ты подвёл Борзого! Ты умрёшь здесь от желания выпить! Видел бы твой отец, сгнил бы от стыда!» — теперь дух Ачи не нёс спасения, он вещал мучительную правду.
«Я понимал, что недостоин, когда связала наши души нить. Я не герой, не славный воин, но что мне сможет запретить любить?»
— Саша... — От гневной матери Илья потянулся сознанием к жене, к её целительной любви и согревающей груди. — Саша моя.
Жена явилась в образах всё такой же, как недавно показывала Ачи: сидящей у стола и обратившей взор в стену. Она механично гладила объёмистый живот и повторяла:
— Я трастила тебе, дичи. Я поверила в хэппи энд.
— Всё будет хорошо, Саша. — Илья вновь и вновь пытался подняться хоть на локти, но вместо этого неизменно терял сознание. И тогда нападал повторяющийся, похожий на делерий, кошмар.
Он видел отвёрнутого к обшарпанной стене рослого человека в медвежьей шубе, и узнавал его без труда. Человек макал палец левой руки в собственную кровь — кажется, он брал её из-под шубы, и пытался выводить на штукатурке буквы.
— Никак не вспомню имя, — жаловался он потерянным, слишком высоким для своей комплекции голосом. — Моё имя. Скажи его, чтоб я вспомнил. Ты должен знать. Они все врут мне, но ты не станешь, о, я знаю, ты не станешь.
Илья не понимал отчего, но имя, которое он знал, озвучить было страшно. Всё внутри кричало: даже если тебе будут отрезать ноги, во имя спасения всех — не говори ему это проклятое имя! Он не должен стать собой!
— Митя? Мотя? Микита? Как меня звали, как?
Илья видел, что первая буква уже начертана — три ломаных угла корявым красным по серому — и впадал в ужас. Стонал и пытался вырваться из бреда. А человек в шубе, так и не повернувшись к Айвазову, вдруг расстроенно говорил:
— Перманентный вакуум. — И рассыпался перед ним стёклами разбитой бутылки. Илья отступал, так как осколки превращались в живую кровь у его ног. Она стекалась к нему, словно бы в старом фильме, а потом собиралась в другую фигуру. Поначалу красная и лишенная кожи эта масса живой крови вырастала перед Ильёй понурым кудрявым мальчишкой. Савва одаривал Айвазова зверьим взглядом и желчно плевал ему:
— Пап, ты серьёзно думаешь, что я нихера не помню?
— Уходи... Уйди, сгинь! — Илья приходил в себя и, заливаясь обильным потом, видел всё тот же потолок, исходился всё тем же желанием выпить. Мучительно стонал, щупал опустошенный походный мешок из-под воды и вспоминал о фляге.