От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

„Я техасец и человек слова“, — сказал мне он.

„А для меня твои слова ничего не значат, — ответил я, настаивая на доскональном соблюдении вопросов чести, которые теперь кажутся смешным пережитком. — Или ты делаешь публичное заявление, или перестаешь ей звонить, предлагать оскорбительные подарки и вообще больше не лезешь в нашу жизнь. Если ты не сообщишь публично о своем намерении жениться на Джин и не прекратишь своих попыток видеться с ней, я тебе обещаю, что выбью из тебя всю дурь. И мне все равно, где мы встретимся — на улице ли, в ресторане или на такой вот вечеринке — я все равно тебя проучу“.

„Ты ставишь меня в неловкое положение“, — ответил Хьюз.

„Ты видел пока только верхушку айсберга, — завершил я свою речь. — Ты даже не представляешь, насколько неловким я могу сделать твое положение, если ты и дальше будешь продолжать вести себя как настоящий хам“. С этими словами я удалился.

В то время каждую неделю мы вместе с Роджером Вальми[127] каждый понедельник ездили в Санта-Монику посмотреть боксерские матчи. Через несколько недель после стычки с Хьюзом мы, как обычно, отправились на матч, но на душе у меня было неспокойно, меня одолевало предчувствие, что что-то происходит за моей спиной. Я попросил Вальми отвезти меня домой.

Как только я увидел прусскую секретаршу Джин, я сразу понял, что что-то и в самом деле происходит. Она была белой как простыня. „Где миссис Кассини?“ — спросил ее я.

„Я не знаю, не знаю…“

„Всё вы знаете, — сказал я, — и если сейчас мне не расскажете, вы уволены“.

„Она с мистером Хьюзом, — вся дрожа, пролепетала она. — Я не знаю, куда они поехали“.

Я был вне себя от ярости, пошел в гараж и стал искать что-нибудь тяжелое, чтобы врезать Хьюзу — я действительно хотел его убить. Наконец под руку мне попалась здоровенная доска. Я спрятался в гараже и стал ожидать их возвращения. Прошло что-то около двух часов. Я никак не мог успокоиться, напротив, с каждой минутой гнев все больше овладевал мной. Когда машина Хьюза въехала в гараж (он, как и я, водил „понтиак“, хотя мог позволить себе любую машину; как и теннисные туфли, это было еще одним продуманным штрихом его образа), я уже не владел собой. Я слышал, как он умолял Джин: „Я должен снова тебя увидеть“.