Эпоха 1812 года и казачество. Страницы русской военной истории. Источники. Исследования. Историография [litres]

Как блестяще доказал в своей монографии «Неразгаданный Барклай» А. Г. Тартаковский (едва ли не первый, кто так полно описал борьбу генеральских группировок в июле ― августе 1812 г.), взрыв антибарклаевских настроений пришелся на период боев под Смоленском[382]. Под этим городом единство действий двух армий требовало уже и единства власти. Если развенчание дрисской затеи Фуля проводилось в узком кругу придворной и штабной сферы под присмотром императора, то в акции против военного министра оказались втянутыми уже широкие слои офицерского корпуса. Причем этот процесс явно вышел за рамки простой критики, он уже не поддавался контролю со стороны российского монарха из-за его отдаленного пребывания и грозил принять стихийные черты. Первопричиной конфликта в армейских верхах стал профессиональный аспект, но, помимо него, следует указать и на комплекс застарелых проблем, наложившихся на создавшуюся ситуацию.

Фигура Барклая уже с момента его резкого карьерного подъема в 1809–1810 гг. вызывала большое раздражение среди высшего генералитета, особенно у представителей российской аристократии. Он воспринимался как выскочка, не имевший хорошей дворянской родословной[383]. Приведем здесь пространную выдержку из оценки положения Барклая в Петербурге, сделанную офицером К. Мартенсом: «Военный министр и его супруга были окружены почти исключительно лифляндцами и по большей части близкими родными… Тот кто знает Петербург и аристократический тон его высшего общества, легко поймет, что посещая г-жу Барклай, все надсмехались над нею. Военному министру справедливо ставили в упрек, что он не мог отказать своей супруге ни в чем и что самые несправедливые производства и награды делались по ее просьбе. В обществе называли генерала в насмешку тетка Барклай. Император Александр прекрасно знал это, но он был этим доволен, так как всегда придерживался правила соблюдать “Divide et impera” и любил быть окруженным людьми, которые принадлежали бы к аристократической оппозиции»[384].

Хотя Барклай в третьем поколении являлся русским подданным, в обществе он воспринимался как иноземец, прибалтийский немец (лифляндец), или, по выражению Багратиона, «чухонец». Это обстоятельство дало возможность противникам военного министра строить и вести ярую критику («в имени твоем звук чуждый невзлюбя…»), активно используя тезис о «засильи иностранцев». По свидетельству М. А. Фонвизина: «не довольно чисто говорил он и по-русски, а большая часть свиты его состояла из немцев: всего этого было слишком достаточно в то время, чтобы не только возбудить нелюбовь армии к достойному полководцу, но даже внушить обидное подозрение насчет чистоты его намерений»[385]. В этот период национальный аспект в генеральских спорах чисто внешне вышел на передний план. Но он был во многом обусловлен итоговым раскладом национальных сил в генералитете ― только 60 % генералов носили русские фамилии, правда, с единоверцами эта цифра увеличивалась до 66,5 %. Каждый же третий генерал (33 %) носил иностранную фамилию и исповедовал иную религию[386]. Отметим еще одну любопытную деталь: по суммарным сведениям, о русском офицерском корпусе 1812 г., обобщенными Д. Г. Целорунго, носители иностранных фамилий не превышали 9–11,1 %[387]. Национальная ситуация на армейском «олимпе» явно не соответствовала аналогичной раскладке в низах офицерского корпуса.